Миранда Блейн – Хрупкая тайна (страница 9)
– И я люблю тебя и твой характер, Энди.
Папа пару раз стучит в комнату, прежде чем зайти. Мы с братом одновременно поворачиваем голову.
– …но еще даже нет десяти! – грустно мямлит Энди, склоняя голову вниз.
– Да, но ты вчера не спал до трех часов ночи. Вот поэтому мама решила, что с этого дня ты будешь ложиться раньше, – твердо проговаривает отец.
Папа никогда не строг со мной, а с Энди – да. Он думает, что у него характер мамы, поэтому с ним следует быть осторожнее. Гвен, конечно, фыркает на подобные заявления и считает, что у папы развивается старческая тревожность.
– Спокойной ночи, Энди, – я целую брата в лоб, а после подставляю свой, чтобы он мог повторить мои движения. Мальчик всегда проявляет свою любовь ко мне через повторение тактильных контактов.
– Спокойной ночи, Кэнди. Я люблю тебя.
– И я.
Мы с папой покидаем его комнату, забирая все виды планшетов и выключая свет, слыша вслед недовольные вздохи. Я чувствую, как много вопросов хочет задать отец, но молчит, не зная, как ко мне лучше подобраться.
– Ты слишком громко думаешь. Со мной все будет нормально. А если нет, значит, не судьба, – поворачиваюсь и кладу голову ему на грудь. Папа, ощущая мою готовность к тактильному контакту, обхватывает мои плечи и прижимает поближе к себе. – У меня всегда есть возможность перейти на домашнее обучение.
– Я просто…
– Пап, – освобождаюсь из объятий и беру его ладонь, немного поглаживая, – помнишь ту песню, что мы с Ханной сочинили в детстве?
Он кивает, а его лицо сжимается от боли, вспоминая слова детской песенки, предназначенной скорее для взрослых.
– Я все еще жду утро, – лгу ему. А он понимает. Видит это по глазам.
Папа осторожно целует меня в лоб и уходит. Знаю, что сейчас он направится к маме и расскажет, что все не так плохо, как они думали. Никто не собирается расстраивать ее, поэтому мы оставим наши понимающие взгляды в секрете.
Утра я больше не жду: перестала в день смерти Ханны. Устала. Настолько, что боль внутри износилась до потертостей, которые не подлежат излечению. Я лишь повторяю строчки, уже не веря в них, и ложусь на кровать. Перед сном думаю, что все страдания не вечны: они обязательно закончатся. И странным образом мысли о смерти (которая в один день настигнет и меня) прибавляют легкости в отношении следующего утра. Все имеет свойство заканчиваться, и страдания, от которых избавит только могила, – не исключение.
***
– Что ты здесь делаешь? – рявкает знакомый голос над уходом, отчего кровь сходит с лица, превращая его в белое полотно, выражающее исключительно страх. – Я спрашиваю тебя, Кэнди Митчелл: ЧТО. ТЫ. ЗДЕСЬ. ДЕЛАЕШЬ?
Когда я оборачиваюсь, сперва на лице вырисовывается замешательство, пока оно полностью не сменяется на непонимание и отрицание.
Его темные волосы блестят, как после тренировки; карие глаза сужаются в ожидании ответа, а скулы неестественно проглядываются на лице. Злость. От него несет ей за километр. Как только мой взгляд опускается ниже, я замираю. Коул стоит без футболки в одних шортах посреди женской раздевалки.
Секунда. Ровно столько требуется, чтобы осознать, что я тоже перед ним в штанах и спортивном лифчике. Мгновенно прикладываю руки к груди, стараясь закрыться, хотя его взгляд не опускается ниже лица.
– Что ты здесь делаешь?! – отступаю, видя в нем угрозу.
– Что?! – ядовито выплевывает он, сохраняя дистанцию. Только его лицо приобретает иное выражение: он смотрит на меня, как на идиотку. – Что я делаю в раздевалке хоккейной команды, в которой играю?!
Оцепенение. Только таким словом можно описать состояние моего тела. Я, не приоткрывая рта, отворачиваюсь в сторону и натыкаюсь на черные надписи «Брукфилд Флеймз» на красных стенах, далее – на хоккейные клюшки и на подписанные шкафчики. Но ведь… но ведь девушки из группы сказали, что здесь женская раздевалка… Глупая! Конечно, они шутили надо мной! Следовало это осознать хотя бы по надменному искажению их лиц, когда они указывали мне путь. Следующей парой у нас обязательные занятия спортом, и я еще месяц назад выбрала наиболее привлекательный для меня вид – теннис. Пять минут назад мне показалось, что девушки, стоящие в теннисных юбках, знают, как пройти к раздевалке. И, конечно, я не ошибалась. Просто они не хотели делиться со мной, предпочтя унизить.
Здесь же все о хоккее… Как я могла не понять этого раньше? Как вообще пропустила все детали мужской раздевалки, кричащей о том, что тут не место девушкам?
– Это что, новый прикол от студенток? – морщится Коул. – Думаете, мы тут трахаем всех, кто входит внутрь?
Я резко поворачиваюсь к нему, не отрывая рук от тела, и пытаюсь возразить. Правда пытаюсь, но не выходит. Выгляжу, как рыба на суше.
– В прошлый раз с Джо это тоже было намеренно?
– Я не…
Останавливаюсь, задумавшись над его словами. Он ведь имеет в виду то, что я специально зашла в мужской туалет? Кровь от осознания его подозрений резко приливает к лицу, окрашивая его в красный.
– Нет! – хрипло возражаю, бегая глазами по комнате, и приоткрытая дверь успокаивает. Остается только забрать вещи, выбежать и никогда больше не возвращаться в это крыло университета. И не спрашивать людей ни о чем. – Я не… Мне сказали, что тут раздевалка. У меня теннис…
Коул вскидывает брови кверху, не забавляясь, а злясь еще больше.
– Передай тому, кто придумал эту херню, что они подобрали не лучший день. Никто не в настроении для женских игр после отвратительной тренировки.
– Но я не…
Не успеваю договорить, как вдруг через дверь вваливается толпа незнакомых парней, громко переговаривающихся между собой. Заметив меня по центру раздевалки, они тормозят. Тело охватывает страшная дрожь, когда голые по пояс молодые люди – вероятно, хоккеисты – подходят ближе ко мне. Кто-то начинает свистеть, кто-то с отвращением косится на меня, а кто-то (как Джо и еще пара парней около него) осторожно заостряет внимание на Коуле, не уделяющем вошедшим и капли внимания. Он сосредоточен на мне. И я совру, если скажу, что это пугает меньше, чем толпа из двадцати парней.
– Неужели кто-то новый? А я думал, что Анна и Бриджит не пускают новеньких, – раздается смешок незнакомого мне парня, который подходит ближе остальных и закусывает губу, оценивая меня. – Не люблю костлявых, хотя лицо довольно симпатичное. Давай не здесь, ладно? Подождешь меня у раздевалки, я быстро…
Не успеваю отреагировать и попытаться объясниться – только вижу, как Коул грубо хватает меня за запястье, на ходу хватая мою сумку, и выводит из раздевалки под громкие крики парней. Глаза застилает пелена слез. Невероятно обидно. Я ведь ничего не сделала тем двум девушкам, указавшим путь сюда. Я ничего не сделала, чтобы на меня злился Коул. И я ничего не сделала, чтобы люди отпускали отвратительные комментарии, пялясь на мое оголенное тело. Разве они не видят, что мне страшно, и из-за этого нарушена двигательная система?
– Что, черт возьми, со всеми вами не так? Хоккейная команда – не ваш источник приколов! В прошлый раз разве непонятно вам объяснили? – он отпускает мое запястье, и я пячусь назад, уже через полметра ощущая спиной холодную поверхность стены. – Передай Анне и Бриджит, что если они снова посмеют подослать к нам девушек, я повешу их парней за яйца в главном зале университета!
Не получается сдержать слезы от повышенного тона. У меня и в детстве были проблемы с переживанием агрессии со стороны других людей, а сейчас все хуже в разы.
– Я не понимаю, о ком ты говоришь, – всхлипываю. – Прости, я… Я спросила, куда идти, а они указали на вашу раздевалку и сказали, что здесь женская зона. Я не заметила никаких надписей.
Смотрю на ноги, которые троятся от влаги в глазах, и ощущаю, что Коул не двигается с места. Спортивная сумка с треском падает на пол. Наверное, термос с травяным чаем треснул и залил вещи. На мгновение повисает молчание, и мне кажется, будто Коул ушел, но нет. Я слышу, как громко он дышит.
– С Джонатаном все тоже было не специально, – добавляю, пытаясь оправдаться и справиться со стыдом. – Я иногда не замечаю, куда иду, – снова срываюсь на всхлип. – Прости. Я правда не хотела. И я не хочу переспать с кем-то из вас, честно! Мне… Мне просто нужно переодеться для занятий по теннису. Я не хотела никого из вас беспокоить.
Как же стыдно и до тошноты обидно! Отлипаю от стены и пытаюсь выбежать, куда угодно, лишь бы не оставаться с ним, но мне не позволяют скрыться, преграждая путь. Я чуть не впечатываюсь во все еще голую грудь парня, но успеваю затормозить, стираю ладошкой слезы – и зрение наконец фокусируется. Три холодильника, набитых напитками и снеками. Фурнитура, обложенная по сторонам подписанными кружками. Вытянутый стол с барными стульями. Все в красно-черных оттенках, и везде – логотип хоккейной команды «Брукфилд Флеймз»… Кухня. Так можно описать помещение, посреди которого мы стоим. Нужно быть слепой, чтобы не заметить этого. И я, оказывается, слепая. Или настолько погружена в мысли, что не вижу вокруг себя ничего.