Миранда Блейн – Хрупкая тайна (страница 20)

– Я гуляла, – сажусь на барный стульчик, складывая руки на кухонном островке. – Решила пойти обходным путем.

– Кэнди Митчелл, посмотри мне в глаза, – она приближается ко мне и выгибает бровь. – У меня на лбу написано, что я дура? В твоем возрасте я придумывала отмазки куда лучше и правдивей. Неумение врать у тебя – от отца.

Я поджимаю губы и виновато улыбаюсь, не понимая, чего она ожидает.

– Я видела, как тебя подвез парень. И даже слышала ваш разговор, – ее голос от строго наконец переходит в заинтересованный.

Это разве не нарушает какой-то кодекс личных границ?

Мама просто не подчиняется принятым в обществе правилам и поступает так, как хочет. И вообще-то в большинстве случаев это восхищает… Но точно не сейчас! Она что, стояла у окна и подслушивала наш с Коулом разговор о просмотре его будущей игры? Господи, мне стоит бить тревогу, потому что мое лицо, уверена, сейчас красного оттенка, как у людей с высокой, опасной для жизни температурой.

– Ты подслушивала?! – возмущаюсь, все еще не веря в то, что она действительно сделала это.

– Я… интересовалась, – поправляет меня, будто это меняет дело. – И он довольно милый парень.

– Мама! – я встаю из-за стола. – Ты вообще знаешь, что такое «личное пространство»?

– Я таких плохих слов не знаю, – смеется она, не замечая моего гнева. – Кэнди, я твоя мать, ты можешь не стесняться говорить о парнях при мне. Тем более мой опыт в общении с ними может тебе пригодиться.

Нет. Неужели она это серьезно? Матери вообще ведут себя так?

– Нет! Не смей мне говорить о своем опыте, – думаю, я буду очень близка к приступу рвоты, если она и вправду начнет об этом рассказывать. – И ничего не произошло. Он просто довез меня до дома.

– Когда отцу ты сказала, что хочешь пройтись пешком?

– Я и хотела пройтись пешком. Просто потом случайно встретила его на улице, – понижаю голос до шепота и стараюсь пройти мимо нее в свою комнату, но мама преграждает мне путь.

– Случайно встретила его на улице, хм, – загадочно шепчет, хлопая ресницами. – Может, хватит уже врать своей матери? Я вообще-то могу посадить тебя под домашний арест…. Как его зовут?

Она шутит. Мама имеет огромный список причин, по которым наказывать детей за провинность неправильно, считая, что адекватный разговор – залог к решению любой проблемы. Но сейчас она делает вид, что и вправду запрет меня в комнате (словно я горю желанием оттуда в принципе выходить).

– Коул. А теперь дай пройти. Я хочу спать.

– Вы целовались?

– Что? НЕТ! Он просто довез меня до дома.

– …и просто предложил прийти на свой матч. Ну да, конечно! Именно так и поступают все парни-спортсмены: стоят на улице, ждут незнакомцев – и тут же предлагают им прийти на матч.

Господи!

Что она хочет услышать? Неужели правда (о том, что я пошла к дому Клиболда, встретилась с его матерью, которая напала на меня, а потом по чистой случайности меня спас Коул) будет звучать более правдоподобно?

– Мам, что ты хочешь услышать? – устало выдыхаю, останавливаясь на месте. – Между нами ничего нет. И это правда. Можешь не верить, но это так.

– Я хочу знать, нравится ли он тебе?

Гвеннет Митчелл даже в своей шелковой синей пижаме и с белой глиной на лице выглядит убедительнее, чем детектив Киттинг на лекциях.

– Ну, как человек… да..? – выгибаю бровь и качаю головой. – Я бы не стала садиться в машину к человеку, который мне не нравится.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Кэнди. Привлекает ли тебя Коул?

Эти разговоры с мамой ощущаются, как ложка соли во рту.

– Спокойной ночи.

– Я еще не закончила!

– Спокойной ночи, мам. Я очень устала.

События смешиваются. Я не могу сконцентрироваться на чем-то одном: на словах Марии, на Клариссе Клиболд или на разговоре с Коулом.

И вот по этой причине мне нравится сидеть дома: потому что я знаю наперед все мысли, которые пронесутся в голове за день, и могу не опасаться чего-то нового. Но как только я переступаю порог дома, тело переключается в режим паники.

Все кажется опасным. Непросто снова перейти через дорогу, помочь кому-то или упасть с лестницы. Каждый взгляд прохожих, каждый громкий вздох и каждый разговор ощущается опасно.

Все новое, неизведанное мною, вызывает приступ тревоги. А в стенах собственной комнаты этого чувства нет. Я знаю ее наизусть, ведь изведала каждый уголок и изучила, в какой момент в голову ворвется та или иная мысль.

Я знаю такую Кэнди Митчелл. Я контролирую ее.

А Кэнди Митчелл, которая может разговаривать с человеком, кажется опасной. До боли напоминающей тринадцатилетнюю меня. Ну, и что с ней стало, хм? К чему ее привел разговор с незнакомцем?

Внутренний страх общения с людьми вызван опасением. Опасением не за свою жизнь.

Общение со мной губит всех, кроме меня.

***

Стадия отрицания проходит, и на ее месте появляется принятие. Я не пытаюсь сбежать из аудитории. Сажусь на дальний ряд, достаю наушники и прикладываю руки к глазам, надеясь, что Андреа Бочелли отвлечет от людей, которые быстро заполняют пространство.

Удивительным образом мне удалось заснуть позавчера после встречи с Коулом, когда решение в голове засветилось красной лампочкой.

Я нашла выход. И плевать, что он заключается в избегании всех людей на свете. Это моя зона комфорта. Область, в которой боязнь причинить кому-то боль становится минимальной. В особенности после вчерашнего анонса в нью-йоркском СМИ о скором выходе расследования, которое Альберт Бестер готовил на протяжении года. Мое имя упоминается в нем пять раз. И как родители ни пытались угрожать компании судебными исками, это расследование все равно выйдет. Я это приняла еще год назад – как только узнала, что оно ведется, – поэтому особого выбора у меня и не было. Лучше мне самой от всех отдалиться, чем потом снова почувствовать одиночество, как уже было прежде с Джереми и Гарретом.

К счастью для других, Кэнди Митчелл суждено быть одиночкой.

Музыка в наушниках играет настолько громко, что я чувствую телом, как пара человек с передних рядов оборачиваются в поиске источника звука. Сейчас мне все равно, что студенты сочтут меня безумной и не уважающей других. Музыка спасает в толпе людей и является единственной приятной громкой вещью в жизни. Только надевая наушники, я не пугаюсь уровня звука, приближающегося к максимальной отметке.

Но как только кто-то толкает меня в плечо, я жмурю глаза сильнее, словно ожидаю удара, а после приоткрываю их, замечая парня, сидящего на одном ряду со мной. Он кажется знакомым: рыжая копна волос, радушная улыбка и щенячьи глаза, желающие познакомиться.

– Лекция началась, – шепча, наклоняется ко мне, когда я снимаю наушники. – Профессор Томас – единственный, кто считает, что мы находимся в XVIII веке, и если мы отвлекаемся, нас нужно пороть.

Я киваю, выдавливая легкую улыбку на лице, и смотрю на преподавателя, недовольно оглядывающего аудиторию.

– Я Шон, – он протягивает мне руку через стол. – Я помню тебя. Ты общаешься с хоккейной командой.

Шон? Я не поворачиваюсь к нему, делая вид, что не слышу, а сама мысленно пытаюсь вспомнить человека с таким именем за последние три недели.

– Мы виделись в кафетерии, – продолжает Шон, все еще не убирая руку.

Точно. Парень, который пытался сфоткать нас и которого Джонатан считает вуайеристом.

Я сцепляю челюсти вместе, чувствуя исходящую от него неуверенность. Его рука все так же висит в воздухе в ожидании обмена рукопожатиями. Он знает, что я услышала. Мне не хочется никому делать ему больно, правда. Но выход, заключающийся в отстранении от всех, радикальный.

– Не знаю, что Харрис и Найт успели наговорить тебе, но я не такой, ясно? – его голос понижается, как от обиды. – Я не подкрадываюсь на вечеринки и не фоткаю голых студентов исподтишка.

Он наконец убирает руку и через несколько секунд начинает записывать конспект.

– Они мне ничего не рассказывали, – все же отвечаю через пару секунд, ощущая груз вины за молчание.

Шон больше не пытается завести со мной разговор, опустив голову и не поверив моим словам. Так будет лучше.

До окончания лекции напряжение между нами не спадает, но никто и не пытается нарушить его. И как только профессор проговаривает последнюю фразу, Шон сразу поднимается и бежит вниз, не обращая внимания на выкрики некоторых студентов. Я внимательно слежу за удаляющейся спиной, не успевая расслышать, что конкретно ему сказали, но, по ощущениям, в их словах не было ничего приятного.

Как только аудитория опустела, собираю вещи и иду к библиотеке, которая находится в другом корпусе через дорогу: там я смогу переждать окно перед следующей лекцией. Вдруг мое внимание привлекают два силуэта около входа на поле для тренировок по американскому футболу: Гаррет крепко держит Джереми за шиворот футболки, пытаясь оттащить его.

Я останавливаюсь в двадцати метрах и не шевелюсь, продолжая наблюдать.

Что у них происходит?

Гаррет и Джереми практически не ссорились за те годы, сколько я знала их. Они могли ударить друг друга, а через минуту забывали о потасовке и смеялись. Нужно подождать минуту: Гаррет и Джереми пожмут друг другу руки и улыбнутся… Но этого не происходит. С каждой секундой движения Гаррета становятся все агрессивнее, а Джереми, чуть не спотыкаясь, безуспешно пытается пройти на поле.

Пора уходить. Это больше не мое дело. Их ссоры не должны волновать меня. И все же мысленно я продолжаю отсчитывать секунды до момента их примирения.