Мира Володина – Северный плен. Волчица конунга. (страница 3)

Утро принесло зарево над сгоревшей деревней и новый день в ремнях. Я сжала кулаки. Клятва отцу ещё была со мной. Но где-то глубоко, там, где боль пульсировала в такт волнам, клятва звучала всё тише. И это было страшнее всего.

А где-то в ночи, на другом конце фьорда, человек со скользкой улыбкой гладил свой нож и думал о том, что у его племянника появилась слабость. Имя этой слабости — Милана.

Глава 2. Фьорд, полный змей

Бьорн

«Морской Змей» вошёл в фьорд на рассвете третьего дня.

Вода здесь была тёмной, почти чёрной, пахла солью и рыбой. По берегам тянулись утёсы, в щелях которых копился снег. А там, впереди, над крышами длинных домов поднимался дым — мой дом.

Соль оседала на губах, снег скрипел под ногами. Я стоял на корме и смотрел, как приближается моя жизнь. Жена, дети, очаг, люди. И верёвка на шее той, что сидела у моих ног.

Милана молчала всю дорогу. Только смотрела на воду пустыми глазами. Я думал, она сломалась. Но когда Ульф бросил ей кусок хлеба, она съела его медленно, аккуратно, не поднимая глаз.

«Интересно, что у тебя в голове?» — подумал я. И тут она подняла взгляд. Прямо на меня. В серых глазах — лёд и угли. Никакой сломленности.

«Не расслабляйся, Бьорн. Она ещё укусит».

— Поднимайте парус! Пусть видят, что конунг вернулся с добычей.

Драккар заскрипел, входя в причал. На берегу толпились люди. Я искал среди них одну.

Вот она. Гуннхильд. Моя жена стояла на пирсе, сложив руки на груди. Длинные чёрные волосы распущены — знак вызова. Она всегда носила их так, когда хотела показать, что она не просто баба, а сеид. На лицо её было страшно смотреть: жёсткие скулы, тонкие губы, глаза походили на болото, в котором утонула не одна душа.

Ей было тридцать зим. Когда мы женились, её называли красивой. Теперь она походила на старое дерево — корявое, крепкое, с пустотой внутри.

Рядом с ней стояли двое наших сыновей — мальчишки семи и пяти лет.

Я спрыгнул на причал первым. Гуннхильд не двинулась.

— С победой, конунг.

— С добычей. Будет пир.

— Я вижу.

Она смотрела не на меня. На драккар, на воинов, на Милану, которую Ульф тащил за ремень.

Гуннхильд склонила голову.

— А это что?

— Моя личная рабыня. Будет чесать мне спину и спать у моих ног.

— У твоих ног сплю я.

— Ты спишь в своей постели. С тех пор как родила мне второго, ты спишь отдельно.

Она замолчала. Но её болотные глаза смотрели на Милану с такой ненавистью, что я почти физически ощутил её.

«Началось», — подумал я.

Милана

Длинный дом пах дымом, шкурами и чем-то кислым — квашеной рыбой или мочой. Я стояла с ремнём на шее, чувствуя сотни глаз.

Женщины в шерстяных платьях шептались. Мужчины у очага пили из рогов. Дети тыкали пальцами.

Он — Бьорн — сидел в высоком кресле. На спинке были вырезаны руны — *Thor vigi* (Тор защити). Справа стоял рыжий пёс Ульф. Слева — пустое место. Напротив восседала его жена.

— Подойди, — бросил Бьорн.

Ульф толкнул меня в спину. Я шагнула, споткнулась и упала на колени.

— Привыкай, — усмехнулся он. — Здесь все на коленях перед конунгом.

— Не все, — сказала я, поднимаясь. — Некоторые умирают стоя.

Гуннхильд повернулась к Бьорну:

— Отдай её псарям. Я давно не видела, как собаки рвут человеческое мясо.

— Нет.

— Я не спрашиваю, я советую.

— А я не принимаю советов.

Гуннхильд встала.

— Ты привёз в мой дом чужую бабу. Хочешь опозорить меня?

— Я хочу, чтобы ты заткнулась. Я конунг. Это мой дом. Моя рабыня. Моя спина, которую она будет чесать. Всё поняла?

Она сжала губы и вышла.

Я стояла посреди зала и вдруг почувствовала: он не отдал меня ей. Не из жалости — из упрямства. Но всё равно не отдал.

«Не смей думать о нём хорошо. Он убил твоего отца». Но где-то глубоко шевельнулось что-то чужое. Не надо.

Бьорн

Пир начался. Воины пили, орали песни, хватали пленных девок. Перед пиром принесли жертву Тору — зарезали козла, окропили кровью алтарные камни. Я смотрел на всё это и чувствовал пустоту.

Женщины пекли лепёшки, дети играли костяными фигурками. И вдруг я поймал себя на мысли, что хочу, чтобы Милана была частью этой жизни. Не рабыней — частью. Словно удар под дых.

Сигурд не пришёл встречать. «Больной», — передали его люди. Больной. Я знал эту болезнь — трусость.

Милана сидела у моих ног. Я кинул ей кусок мяса. Она спрятала в рукав.

— Зачем прячешь? На завтра оставляешь?

— Думаю, что ты завтра можешь сдохнуть.

— И то верно.

Я вдруг заметил: в грязи на её щеке проступил розовый след — кожа. И под слоем копоти угадывалась линия скулы. Тонкая, как край лезвия.

«Она красивая. Даже сейчас, в рванье и с разбитой губой». Я тут же выругал себя: «Бьорн, ты совсем сдурел. Она — рабыня. Хочет всадить тебе нож. А ты разглядываешь скулы».

Я отвернулся и налил себе ещё мёда.

В этот момент подвыпивший воин, Эйнар по прозвищу Косой, потянулся к Милане. Схватил её за волосы.

— А ну покажи, какая ты дерзкая на зуб?

Я схватил его за запястье и сжал. Хрустнуло.

— Отвали, моя.

Воины заржали, но негромко. Поняли.

Милана смотрела на меня с недоумением.

— Не смотри так. Ты — моя собственность. А собственность не имеет прошлого.

— Ты сам меня трогаешь без спроса.