Мира Володина – Северный плен. Волчица конунга. (страница 2)

— Ублюдок.

Я засмеялся. Впервые с той ночи, когда Сигурд подсунул мне отравленный мёд.

— Гнида, — добавила она.

— Вы все так похожи, — я сделал шаг. — Сначала проклинаете, потом просите пощады.

— Не дождёшься.

Она занесла распятие.

Удар! — я перехватил на лету, дёрнул на себя. Она не отпустила. Вцепилась в бронзу мёртвой хваткой.

— Отпусти!

— Пошёл ты!

Она попыталась укусить меня за руку. Я отдёрнул, усмехаясь.

— Сумасшедшая! — рявкнул я, выкручивая ей запястье. — Сломаю руку.

— Сломай, — прошипела она. — Всё равно тебе не уйти от возмездия.

Я замер.

— Что?

— Бог покарает тебя. Может, не сейчас, но настигнет. Или ты думаешь, от судьбы можно уплыть?

Я отпустил распятие. Она отшатнулась, ударилась о стену.

— Как тебя зовут?

— Милана.

— Запомню.

Я вырвал у неё железяку, швырнул в угол.

— Ульф! Эта — моя. На «Змея», к моей скамье. Если тронешь — вырву яйца и скормлю чайкам.

Милана. Трюм.

Драккар пах рыбой, кровью и потом. Меня бросили в трюм — темнота, вонь, мокрое дерево. Старуху Анфису воины забрали сразу. Настю я слышала потом — она кричала долго.

Рядом, в темноте, кто-то молился на незнакомом языке. Потом молитва оборвалась всхлипом, и хриплый голос воина сказал: «Следующая».

Потом пришли Ульф и двое.

— Конунг сказал не трогать?

— Сказал — к его скамье. А пока мы плывём — она наша. Один разок можно.

Ульф схватил меня за волосы.

Я ударила его осколком — тем, что спрятала в рукаве ещё в храме. Полоснула по пальцам — он заорал, отпустил.

— Сука!

Удар по лицу, пинок в живот, ещё удар — они били ногами по рёбрам, по спине, по голове. Я свернулась клубком.

— Вяжите её, — рявкнул Ульф.

Связали и бросили.

Ночью я разгрызла верёвку. Зубами — до крови дёсен.

Вокруг спали воины. Храпели как медведи.

Я подползла к рыжему детине. Его нож лежал рядом. Я взяла нож. Он проснулся.

— Ты…

Я перерезала ему горло. Кровь хлынула на руки. Его глаза остекленели.

«Как резать барана. Отец учил резать барана».

— Стоять! — заорали.

Я рванула к борту, но чья-то рука — огромная, в татуировках — схватила меня за шиворот и швырнула на палубу.

Бьорн. Стоял надо мной, освещённый луной. Без рубахи, с топором на поясе.

— Живучая, — сказал он. — Идиотка. За это я должен привязать тебя к веслу.

— Убей или отпусти.

Он подхватил меня за шкирку, подтащил к своей скамье. Схватил кожаный ремень с железной пряжкой.

— Не убью и не отпущу. — Он затянул ремень туго. — Ты теперь моя. Будешь спать у моих ног. Будешь есть, когда я разрешу. Если дерзнёшь — сломаю пальцы.

— Твои пальцы сломаются быстрее.

Он усмехнулся.

— Я проклинаю тебя, — продолжила я, глядя в его холодные глаза. — Твой род. Пусть твои дети умрут в утробах жён. Пусть воины предадут тебя…

— Ха! — он запрокинул голову и расхохотался. — Слышите? Девка с церковной железкой проклинает меня!

Никто не засмеялся. Смотрели на мёртвое тело. На меня, задыхающуюся на ремне.

Я понизила голос.

— Ты умрёшь в собственной постели. Умрёшь, когда сам попросишь пощады. Это не проклятие. Обещание.

Бьорн наклонился ко мне.

— Посмотрим, — прошептал он. — Ты опасна. Я это люблю. А пока, Милана, спокойной ночи.

Он выпрямился, зевнул и рухнул на лавку.

— Спать, Милана. Завтра попробуем друг друга на зуб снова.

— Я не сплю с врагами рядом.

— А придётся. Я храплю. И если пихнёшь — укушу.

Через несколько ударов сердца его дыхание стало ровным.

Бьорн

Я лёг, закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутилось её лицо — злое, мокрое от слёз, но не сломленное. «Ты умрёшь, Бьорн», — сказала она. И я вдруг понял: она не врёт. Она дерётся до конца. Как я сам в молодости.

«Почему это меня так заводит?» — подумал я. И уже не представлял её мёртвой. Это было опасно, но я ничего не мог с собой поделать.

Милана

Я сидела на мокрых досках, прижав колени к груди. «Он не отдал меня Ульфу. Значит, бережёт для чего-то более мерзкого. Или… не мерзкого? Не надо, Милана, не думай так». Цепи можно разорвать. А эту мысль — нет.