Мира Володина – Северный плен. Волчица конунга. (страница 4)

— Я — хозяин. Мне можно.

В этот момент дверь отворилась, и внутрь вошёл он. Сигурд. Дядя. Красивый, светлые волосы, голубые глаза с прищуром. Борода короткая, ухоженная — он любил подражать южным ярлам.

— Племянник, я слышал, ты вернулся с победой.

— Ты слышал, что я вернулся, Сигурд. А что не вышел встречать, я списал на твою немощь.

— Немощь души. Я так скучал по тебе, что не мог показаться на люди.

Он прошёл мимо воинов и остановился перед моим креслом.

— А это кто? — его взгляд упал на Милану.

Она смотрела на него снизу вверх — в её глазах вспыхнуло узнавание: «ещё один зверь».

Сигурд наклонился и взял её за подбородок. Пальцы холодные, сухие, пахли миррой и ладаном.

— Какой ценный экземпляр. Глаза злые. Такие долго не живут или живут очень долго и дорого стоят. Береги её, племянник. Пока я сам не забрал.

Он улыбнулся и пошёл к столу.

Я смотрел на Милану. Она сидела не шевелясь, только мускул на шее дёргался.

— Не бойся его. Он умирает тяжело, но быстро.

— А ты? Ты тоже умираешь быстро?

Я не ответил. — Ешь мясо. Завтрашний день будет ещё тяжелее.

Милана

Ночью, когда пир утих, я сидела у его ног и не могла уснуть.

Ремень резал кожу. Я сжала кулак и нащупала под платьем твёрдый бугорок. Перстень. Медный, с выцарапанным узором, похожим на крест. Алексей подарил его перед именинами. «Потерпи, — сказал он. — Дождусь урожая, приду к твоему отцу, посватаюсь».

Он был плотником, Алеша. Мы целовались за церковью после вечерней службы.

Я так и не узнала, жив ли он.

— Что там у тебя? — раздался голос Бьорна.

Я вздрогнула. Он не спал.

— Ничего.

— Врёшь. Покажи.

Он наклонился и рывком разорвал ворот платья. Увидел перстень, сорвал.

— Отдай! — крикнула я, ударив его кулаком в плечо. Бесполезно.

— Чей? — спросил он, вертя медяшку.

— Мой. Подарок.

— От кого?

— От человека, который любил меня.

Он замер. В темноте его лицо было почти не видно.

— Жених?

Я не ответила.

— Где он?

— Не знаю. Надеюсь, жив.

Бьорн встал, вышел наружу. Я слышала плеск воды. Через несколько секунд он вернулся с пустыми руками.

— Ты выбросил его?

— Я конунг. Ты — моя вещь. Вещи не помнят прошлого. Поняла?

— Ты не имеешь права!

— Имею. Я взял тебя в набеге. Ты — моя рабыня.

Он лёг на лавку, повернувшись ко мне спиной.

А я сидела на мокрой земле, в разорванном платье, чувствуя, как рвётся что-то внутри. Не от страха — от злости и боли. Перстень был последней нитью к моей жизни. К Алеше. К тому, что я была не просто рабыней, а человеком, которого кто-то любил.

«Алексей, прости. Я не сберегла твой подарок».

— Бьорн, я всё равно тебя убью.

— Понял, — сказал он в темноту. — Спокойной ночи. И тише: твой жених, если жив, не полезет за тобой. Потому что я убью и его.

Я закусила губу до крови.

Бьорн

Я лежал и слышал, как она всхлипывает. В груди саднило. Я только что убил не человека — память. «Ты становишься немощным, Бьорн», — сказал я себе. Но голос внутри звучал неуверенно. Почему мне не всё равно? Она — рабыня, враг, а я ревную её к какому-то плотнику.

Милана

За окнами шумел фьорд. Где-то спал Сигурд и думал, как забрать меня себе. Где-то бродил Алексей. А я сидела у ног конунга и чувствовала, как внутри растёт ненависть. И ещё кое-что. Там, где кончалась ненависть, начиналась пустота. И в ней зарождалось что-то тёмное, липкое, совсем не похожее на страх. Она чувствовала это. И, кажется, он тоже. Но хуже всего было то, что она не хотела, чтобы оно исчезало.

А за окном, в снегу, стояла Гуннхильд и улыбалась. «Ты не знаешь, что он делает с теми, кто становится ему дорог», — прошептала она ветру. Никто не услышал.

Глава 3. Прикосновение господина

Милана

Первая неделя во фьорде стала чередой унижений, которые я считала — по ударам сердца, по комьям грязи, по бессонным ночам.

Бьорн не бил меня. Он делал хуже.

— Принеси воды, — приказал он на второй день. — Ледяной. Из фьорда.

Я принесла. Деревянное ведро оттягивало руку, ледяная вода обжигала пальцы. Он сидел на скамье, обнажив ноги — мускулистые, в шрамах, с налипшей грязью.

— Мой.

Я смотрела на его ступни — грубые, как корни деревьев. На грязь, запёкшуюся под ногтями.

— Я сказал — мой, — повторил он, не повышая голоса.

Рядом замерли несколько воинов. Ульф усмехался. Женщины у очага смотрели с любопытством.

Я опустилась на колени. Окунула тряпку в ледяную воду, сжала челюсти. Коснулась его ступни.

Кожа была шершавой, холодной. Я тёрла, чувствуя, как грязная вода стекает мне на руки, капает на платье, холодит живот.

— Сильнее, — сказал он. — Это тебе не картинки ваши протирать.

Я стиснула зубы. В голове зазвучал голос отца: «Гордыня — грех, Милана. Смирение — добродетель».