Мира Володина – Северный плен. Волчица конунга. (страница 5)

Отец никогда не мыл ноги язычникам. И умер, благословляя топор этого человека.

— Довольно, — Бьорн выдернул ногу. — Следующую.

Закончив, я поднялась. Вода хлюпала в башмаках.

— Убирайся к очагу, — бросил он.

Я ушла.

На третий день он заставил меня спать на голых камнях. Ни шкуры, ни плаща. Камни впивались в лопатки острыми краями. Я лежала, подложив руки, и чувствовала, как холод вытягивает тепло.

«Это не страшно, — говорила я себе. — Тело привыкнет».

Привыкло не сразу.

На пятый день я осмелилась взять овечью шкуру, когда он ушёл на тинг. Гуннхильд увидела.

— Ты что делаешь, рабыня?

— Беру шкуру. Мне холодно.

— Холодно? — она шагнула ко мне. — Я покажу тебе холод.

Она ударила меня по лицу — наотмашь, тяжёлой ладонью с кольцами. Я упала. Потом схватила плетёную верёвку — она свистела в воздухе, прежде чем впиться в спину раз, другой, третий.

Я не закричала. Свернулась клубком.

— Тварь, — прошипела она, бросая верёвку. — Помни своё место.

Она ушла. А я лежала, чувствуя, как спина горит, и впервые позволила себе тихо застонать.

«Где ты, Алеша? — подумала я. — Где тот, кто обещал построить дом, в котором я буду в безопасности?»

Тишина была ответом.

Бьорн

Я вернулся затемно. Милана лежала у очага лицом вниз. Платье на спине разодрано, сквозь прорехи — багровые полосы.

— Кто? — спросил я Ульфа.

— Твоя жена, — ответил он. — Та ещё змея.

Я подошёл. Она не спала.

— Покажи спину.

— Поди прочь.

Я дёрнул её за плечо, переворачивая. Она охнула, но не вскрикнула.

Спина была исполосована. Не глубоко — Гуннхильд хотела унизить. Крови много, запеклась.

«Как скот избила», — подумал я. И вдруг почувствовал злость. На жену.

— Что уставился? — прошипела Милана. — Мало тебе?

— Лежи.

Я пошёл к сундуку за шкурой и бурдюком с жиром.

Милана

Он вернулся с оленьей шкурой, чистой тряпицей и чем-то тёмным в роге.

— Раздевайся.

— Что? — я попятилась.

— Раны промыть. Загноятся — умрёшь.

— Тебе нужна моя спина, не я.

— Спорить будешь потом? — он наклонился и рывком разодрал рубаху от ворота до пояса.

Я вскрикнула — от боли, от стыда. Грудь моя была открыта ему.

Он не смотрел на грудь. Смотрел на спину.

— Терпи.

Настой из горького зелья обжёг раны. Я закусила губу. Он промывал каждую полосу медленно.

— Гуннхильд тоже была рабыней, — сказал он вдруг. — Давно.

Я молчала.

— Её захватили в набеге на фризских землях. Ей было четырнадцать. Первый хозяин отдал её своим воинам на забаву. Десятеро за одну ночь.

Я слушала, забыв о боли.

— Я купил её на торгу через год. Не ради неё — ради её дара. Она уже тогда видела руны.

— Ты купил её как рабыню, — сказала я.

— Да. Только она была сломлена. Не дралась, не кусалась. Лежала и смотрела в стену. Я кормил её с рук. И однажды она сказала: «Сделай меня своей женой. Я рожу тебе сыновей».

— И ты сделал.

— Потому что мне нужны были наследники. А она была удобной. Не требовала любви.

Он налил жир на раны — тёплый, густой. Я вздрогнула.

— Она влюбилась в тебя, — сказала я. — За то, что ты её выкупил.

— Я не был милосерден. Я был расчётлив. А она не знала разницы. Её никогда не брали без боли. А я не бил её. Для неё это было любовью.

— А для тебя?

— Для меня женщина была или добычей, или сосудом. Я не знал, что бывает иначе. До последнего времени.

Он накинул на меня шкуру. Прикосновение его пальцев было почти нежным — и от этого мне стало страшнее.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Чтобы ты поняла. Гуннхильд ненавидит тебя не потому, что ты молода или красива. А потому, что я с тобой не такой, как с ней.

Он отошёл к своей лавке, лёг, отвернулся.

А я сидела в шкуре и впервые не могла отличить ненависть от чего-то другого.

Бьорн

Я не спал. Слушал, как она возится у очага.

«Что ты делаешь? Рассказываешь рабыне историю своей жены. Лечишь ей спину».

Я не хотел додумывать. Но тело помнило, как её кожа нагрелась под пальцами, как пахли волосы.