Мира Володина – Северный плен. Волчица конунга. (страница 1)

Мира Володина

Северный плен. Волчица конунга.

Глава 1. Глаза, достойные меча

Дым жёг глаза, когда «Морской Змей» — тридцативесельный драккар с вырезанным на носу волком — ткнулся носом в илистый берег земли, которую мои люди звали Гардарикой.

Ледяная вода обожгла ноги, снег заскрипел под подошвами. Я спрыгнул в воду по пояс. Рядом захрустели вёсла — моя свора вываливалась на славянский берег, как голодные псы из клетки. Крики. Первая деревня за холмом уже горела, но мне было плевать на добычу.

В груди клокотала ярость — тупая, тяжёлая, как камень на шее утопленника.

Сигурд. Дядя. Красивый, скользкий ублюдок с улыбкой, которая не доходила до глаз. Его удар ты не видишь, пока нож не вошёл между рёбер. Мой лучший воин, Торкель Смеющийся — предал. Не в честном бою. Грязнее. Сигурд заплатил ему, чтобы его любовница подсыпала мне в мёд сонного корня. Той ночью меня вырвало прямо на скамью, и если бы не служанка, что закричала вовремя — я бы спал вечным сном, а Сигурд уже правил бы фьордом.

Торкель повешен на воротах. Бабу его скормили свиньям.

Но гнев остался.

Я — Бьорн Железный Бок. Тридцать два года, ростом выше всех во фьорде. Волосы цвета старой меди заплетены в косу, лицо в шрамах, нос ломан дважды. Глаза — как балтийский лёд: не видишь дна, знаешь только, что холодно. Тело в татуировках — вороны, топоры, волк Фенрир на левом предплечье. На рукояти топора вырезаны руны — моё имя и просьба к Тору не дать сгинуть в чужой земле. Я не верю в богов, но традицию чту.

Меня боятся. Иногда я сам себя боюсь. Остальное — неважно.

Но сегодня даже запах крови казался пресным. Сигурд испортил мне отличный налёт.

На берегу трое мужиков с вилами пытались защитить лодку. Я перехватил топор поудобнее. Первый получил обухом по ключице — хрустнуло сладко. Второй взмахнул вилами — я ушёл в сторону, сломал ему челюсть тыльной стороной ладони и толкнул в ещё тлеющий костёр. Он заорал. Третий побежал — мой воин догнал его и всадил копьё в спину. Восемь ударов сердца — и всё.

— Хорош, конунг, — хмыкнул Харальд Кривая Рука.

— Не отвлекайся, — бросил я. — Жгите всё к хельхейму. А я пойду к грехам.

— Пощады не будет?

— Ты слышал слово «пощада» от меня когда-нибудь?

Харальд оскалился. Хороший пёс.

Я пошёл вверх по улице, которая ещё час назад была тихой славянской околицей. А теперь здесь пахло гарью, потом и медью.

Вот двое моих воинов выволакивают из избы молодку с младенцем. Она кричит, бьётся, царапается — без толку. Один берёт её прямо на крыльце, задрав юбку, пока второй держит. Ребёнка кидают в снег. Он не плачет — замёрз, наверное. Или уже всё равно.

Я прохожу мимо. Не останавливаюсь.

«Не сегодня, — думаю я. — Скучно. Бабы кричат одинаково во всех землях».

Вот дальше — двое над телом старухи. Один уже расстёгивает штаны. Другой смеётся. Старуха не шевелится — или мертва, или уже не в себе.

— Эй, — бросаю им на ходу. — Вы что, совсем охренели? Мёртвую? Зачем?

— А чего она, конунг? — ржёт один. — Тёплая ещё.

— Идиот. Найди живую.

Они переглядываются и уходят дальше. Я качаю головой.

«Боги, какой же скот. И я — их конунг. Позорище».

Вот это и есть ужас эпохи, о котором поют скальды. Никакой романтики. Грязь, кровь, и мужики, готовые надругаться над трупом. Тьфу.

Я поднимаюсь к храму — небольшой деревянной церкви, недавно срубленной, с грубо вытесанным крестом из неструганых досок.

Двери выбиты. Внутри пахнет ладаном и медью — кровь слуг смешалась с воском. Мои люди уже поработали тут — двое стоят над телами. Один старик в чёрном затих у алтаря, залитый кровью.

— Конунг! — рыжий Ульф оборачивается. — Тут бабы, за стенкой. Плачут.

— Вытащи.

Он пнул резную дверь. Та слетела с петель.

Воспоминание в трюме (позже).

…Моё имя Милана, дочь Иоанна. Он был не просто псаломщиком — он умел читать и писать, переписывал книги, составлял молитвенники. Мать умерла, когда мне было десять: бревно при строительстве часовни раздавило её насмерть. Отец учил меня грамоте. Я знала несколько языков. Умела считать. Говорил: слово порой крепче стали, потому что слово живёт века, а меч ржавеет за десять лет.

Я не умела драться. Я умела молиться.

Когда пришли слухи о полуночных зверях, отец не поверил: «Бог не попустит».

Бог попустил.

Я бежала босиком по траве к церкви, слыша сзади его крик: «Господи, прими…» Потом тишина.

В церкви уже прятались женщины — жена кузнеца с младенцем, старая Анфиса, молодая Настя. Забились в ризницу. Пахло ладаном и ужасом.

«Слово сильнее стали. А что делать, когда сталь уже занесена?»

Я взяла тяжёлое распятие. Настя прошептала: «Ты что, Милана?»

— Я не хочу умирать как безропотная овца.

Дверь разлетелась в щепки.

Из ризницы вывалился комок юбок и крика. Три женщины. Две старые, одна молодая — не та. Молодая повизгивала, прижимая к груди образок.

— Это всё? — спросил я.

— Больше нет, конунг.

Старуха — та, что постарше — упала на колени и принялась целовать мои сапоги. Отвращение подкатило к горлу. Я отшвырнул её ногой, она ударилась головой о скамью и затихла.

— Обыщите алтарь. Образки — на дрова, золото — на корабль.

Я пошёл дальше, в глубь храма. Шорох. Тень за алтарём.

— Выходи. Я сегодня добрый. Умрёшь быстро.

Тишина.

— Если заставлю искать — сначала отрежу пальцы.

Занавесь дрогнула. Из-под неё вышла она.

Девчонка. Лет восемнадцати, не больше. Русые волосы растрёпаны, на щеке грязь, губы закушены до крови.

В руке — тяжёлая церковная железка.

Она держала её как дубину. В глазах — слёзы. Но не страх. Ярость. Холодная, обжигающая.

Она смотрела на меня, и я понял: эта будет биться.

— Ты что, хочешь убить меня церковной железкой? Забавно.

— Таких я обычно продаю в Миклагард — там любят понарошку жестоких.

— Зачем сопротивляться? Видишь, вон та баба лижет мне сапоги.

— Ты убил моего отца, — сказала она.

— Который из них — старик в рясе?

— Он не старик. Он — отец Иоанн.

— А, тот, что пытался благословить мой топор. — Я запнулся. — Топор не понял. Обиделся.