Мира Володина – На своем месте (страница 7)

Их дни обрели ритм, похожий на дыхание океана — плавный, гипнотизирующий, вечный в своей изменчивости.

Утром они просыпались вместе с солнцем. Глеб заказывал завтрак, и они ели его прямо в постели — спелые манго, сладкую папайю, воздушные круассаны, которые таяли во рту. Кира, обычно строгая к себе даже в еде, позволяла себе эту сладкую безответственность. Сидя среди смятых шёлковых простыней, с крошками на подушке, она чувствовала себя одновременно развратной и невинной, как подросток, тайком пробующий запретный плод.

— Ты ешь, как птичка, — говорил Глеб, наблюдая, как она осторожно отламывает кусочек круассана.

— А ты — как человек, который знает, что завтрак уже оплачен, — парировала она, и они смеялись, а потом целовались, и на губах оставался вкус кофе и сладкой выпечки.

После завтрака они шли на пляж — рано, когда солнце ещё не жгло, а песок был прохладным и влажным. Их прогулки были молчаливыми, но это было не неловкое молчание, а наполненное — шумом прибоя, криками чаек, шелестом пальм. Он брал её за руку, и его ладонь, тёплая и уверенная, казалась единственной твёрдой точкой в этом плывущем мире.

Иногда они останавливались, и Глеб что-то показывал — необычную ракушку, следы краба на песке, корабль на горизонте.

— Смотри, — говорил он однажды, указывая на двух чаек, деливших рыбу. — Настоящая семейная сцена.

— Жестокая, — усмехнулась Кира.

— Но честная, — парировал он. — Каждый борется за своё место.

В такие моменты она ловила себя на том, что слушает не только его слова, но и тембр голоса, следит за выражением его лица, за тем, как морщинки у глаз сходятся, когда он улыбается. И каждый раз в груди что-то сжималось — сладко и больно одновременно. Она начинала запоминать его. Его привычку поправлять волосы, когда думает. То, как он прищуривается, глядя на море. Как смеётся — негромко, с лёгким хрипловатым оттенком.

Обедали они где придётся — иногда в маленькой забегаловке у воды, где ели рыбу-гриль пальцами, иногда в их пентхаусе. Но ужин всегда был особенным. Глеб устраивал его на террасе, когда уже опускались сумерки и зажигались первые огни вдоль побережья. Свечи в стеклянных колбах мерцали, отражаясь в тёмной воде бассейна.

Однажды вечером, когда подали десерт — шоколадный фондан с тающим сердечком, Глеб сказал:

— Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего?

— Что? — спросила она, чувствуя, как учащается пульс.

— Ты не играешь. Не пытаешься казаться лучше. Ты просто есть.

Она опустила глаза, водя вилкой по тарелке.

— Возможно, мне просто не хватает воображения для игр.

— Или смелости быть собой, — тихо добавил он. — Это дорогого стоит.

Именно после таких разговоров, после таких ужинов, когда вино согревало, а свечи отбрасывали танцующие тени на его лицо, страх подкрадывался к ней. Не тот острый страх, что заставляет бежать, а тихий, ползучий ужас перед неминуемым концом. Она начинала считать дни. Их оставалось уже не семь, а пять. Потом три. Каждый восход солнца, каждый закат приближал момент, когда этот волшебный пузырь лопнет.

По ночам, когда он спал, а она лежала без сна, прислушиваясь к его дыханию, страх становился осязаемым. Она боялась не расставания — с расставаниями она справится. Она боялась той пустоты, что наступит после. Боялась, что вернётся в свою жизнь и не сможет в неё вписаться. Что её квартира покажется слишком тихой, работа — слишком скучной, а собственное отражение в зеркале — чужим.

Но страшнее всего было другое — она всё более убеждалась, что влюбляется. Не в курортный роман, не в красивые жесты и дорогие ужины, а в него самого. В того мужчину, который слушал её, не перебивая. Который помнил, что она вчера сказала про нелюбовь к устрицам. Который однажды утром, не спрашивая, заказал для неё чай с имбирём, когда она пожаловалась на лёгкую тошноту от смены климата.

Эта любовь пугала её больше всего. Потому что была настоящей. А всё настоящее, как знала Кира, имеет свойство заканчиваться. Или превращаться в нечто другое, зачастую — уродливое. Предательство Андрея научило её этому с жестокой наглядностью.

Однажды во время вечерней прогулки по берегу она вдруг остановилась.

— Знаешь, что самое страшное в таких историях? — спросила она, не глядя на него.

— Что они заканчиваются? — предположил Глеб.

— Нет. Что ты начинаешь верить, будто они могут не кончаться.

Он не ответил сразу, лишь крепче сжал её руку. Они стояли так, пока волны не начали лизать их босые ноги, напоминая о том, что всё течёт, всё меняется, и ничто — даже этот прекрасный миг — не вечно.

В этот вечер между ними пробежала первая трещина — не громкая ссора, а тихое, щемящее понимание, что воздушный шар их прекрасного сна начинает терять высоту. Они говорили об отъездах, о билетах, о мире за пределами пентхауса, океана и этого сказочного курорта. Глеб говорил легко, строя планы, в которых она уже неотъемлемо присутствовала. А Кира ловила себя на том, что мысленно примеряет на себя эти планы, как чужое, но невероятно красивое платье, и боится сделать неловкое движение, чтобы не порвать ткань.

И в этот момент она поймала его взгляд. Не тёплый, не усмехающийся, а тот самый — с обложки безумного романа. Пристальный, проникающий, почти физически ощутимый. Взгляд человека, который уже всё решил.

И она испугалась. Не его. Себя. Той бездонной глубины внутри, в которую она была готова рухнуть без остатка.

На восьмой день он предложил:

— Давай сбежим отсюда ненадолго. Покажу тебе одно место.

Местом оказался старинный храм в джунглях, куда водили туристов. Кира согласилась с лёгким сердцем — всё это казалось частью того же прекрасного, нереального сна.

У храма, среди каменных изваяний богов, их окружила весёлая толпа. Началось представление с танцами, музыкой, яркими одеждами. Кира смеялась, ловя взгляд Глеба, который смотрел на неё с затаённой, тёплой усмешкой.

Потом один из «жрецов»-артистов предложил им пройти шуточный обряд благословения.

— Это проводят у нас для туристов! Просто шоу!

Они стояли, держась за руки, пока им повязывали цветочные браслеты и произносили скороговоркой что-то на местном языке, заставляя повторять за собой простые слова. Кира повторяла, улыбаясь, чувствуя себя ребёнком на празднике. Глеб повторял за ней, но его взгляд был серьёзным, пристальным.

Он знал, что делает. Это был его ход. Его ловушка, задуманная как подарок. И как гарантия того, что она не сбежит, как сбежала Кристина.

В конце «жрец» вручил им свиток, туго свёрнутый, перевязанный лентой.

— Сувенир! На память о празднике!

Кира, смеясь, сунула свиток в пляжную сумку. Она даже не развернула его тогда. Это была часть шоу. Милая безделушка.

Той ночью, вернувшись в пентхаус, они стояли на террасе. Океан шумел внизу, а небо было усыпано чужими, южными звёздами. Он обнял её сзади, прижав подбородок к её виску.

— Спасибо, — тихо сказала она, не уточняя, за что. За эти дни. За возможность просто дышать.

— Это только начало, Мила, — так же тихо ответил он, и в его голосе была такая твёрдая уверенность, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

Она не знала, что он говорит не персонажу, не «Миле», а ей — Кире Соколовой. Той, чью жизнь он уже твёрдо решил сделать своей.

А свёрнутый свиток лежал в сумке, как неразорвавшаяся бомба.

Утром она проснулась раньше. Глеб ещё спал.

Она накинула его рубашку — белую, льняную, пахнущую им — и вышла на террасу. Потом вспомнила про вчерашний «сувенир». Достала из сумки свиток, развязала ленту.

Бумага плотная, пергаментная. Вверху витиеватые буквы местного алфавита, ниже — перевод на английский. «Свидетельство о благословении».

Она лениво пробегала глазами строчки. «Да будут сердца их едины под взором богов... да сопутствует им удача...»

Потом увидела имена.

Муж: Глеб Михайлович Ларин.

Жена: Кира Валерьевна Соколова.

Она заморгала. Буквы не исчезали.

Соколова. Кира Валерьевна. Её настоящие данные. Те, которые она ему не говорила. Никогда.

По спине пробежала дрожь.

— Нравится сувенир? — раздался голос с порога.

Она резко обернулась. Глеб стоял в дверях, прислонившись к косяку. Наблюдал. В глазах — тёплая, довольная усмешка.

— Что... что это?

— Что именно? — Он подошёл, взял свиток из её онемевших пальцев. Взглянул с деланным любопытством. — О, смотри. Наши имена? Наверное, из данных бронирования взяли.

Он пожал плечами, будто это ерунда.

— Ну, или боги всё знают. Теперь, выходит, ты перед ними моя официальная жена.

Он произнёс это с лёгкой, шутливой интонацией. Но каждое слово падало, как монета на весы.

— Никуда от меня теперь не денешься, Кира Валерьевна. Союз скреплён. Пусть и в шутку.

Глеб улыбался, глядя, как она переваривает. Как страх и недоверие борются в ней с желанием поверить.