Мира Володина – На своем месте (страница 9)

— К Глебу Андреевичу Ларину, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я его... по личному вопросу.

Охранник сверился с планшетом, нахмурился.

— Вас нет в списке на сегодня. Вы записаны?

— Нет. Но он ждёт меня. Передайте, что пришла Кира Соколова... Ларина, — поправилась она, и фамилия, ставшая вдруг её собственной, прозвучала непривычно, почти чуждо.

Охранник набрал номер, что-то тихо сказал в трубку, выслушал ответ и раздвинул губы в профессиональной улыбке, за которой Кира уловила лёгкое недоумение.

— Проходите. Пятнадцатый этаж, приёмная.

Лифт вознёс её наверх с тихим, почти музыкальным шелестом. Сердце колотилось где-то у горла. Кира смотрела на своё отражение в зеркальных стенах лифта и видела женщину, которая собирается шагнуть в пропасть. Или в новую жизнь. Или и то, и другое одновременно.

Она стояла перед массивной дверью с табличкой «Генеральный директор Глеб Андреевич Ларин». Два глубоких вдоха — один, чтобы унять дрожь в коленях, второй, чтобы загнать обратно в горло комок из обид и вопросов. Она поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, провела ладонью по юбке, будто сглаживая не только складки, но и прошлое.

Готовилась к битве. К его пронизывающим, оценивающим глазам. К сарказму. К обсуждению счетов и юридических формальностей. К тому, что придется доказывать свою состоятельность человеку, для которого её мир — лишь мелкая провинция на карте его большой жизни.

Она вошла, решительно нажав на ручку.

Тихий, прохладный воздух приёмной встретил её запахом дорогого кофе и свежей печатной краски. За панорамным окном копошился город, но здесь царила стерильная, дорогая тишина. И за огромным столом в приёмной сидела она.

Девушка (Кира мысленно даже не назвала её женщиной) оторвалась от экрана моно-блока. Она была безупречна: идеальный пучок, белоснежная блуза, накрашенные с хирургической точностью губы. И глаза — большие, подведённые, но в них не было ничего от профессиональной вежливости секретаря. В них вспыхнуло мгновенное, животное узнавание, а затем — **непроницаемая** стена. Но за этой стеной плясали искорки: враждебность, триумф и что-то мелкое, собственническое.

— Здравствуйте, — голос Киры прозвучал тише, чем она хотела. — Мне нужен Глеб Андреевич Ларин.

— Глеб Андреевич очень занят. Вы кто? У него нет запланированных встреч, — голос «куклы» был сладким, как сироп, и острым, как лезвие. Она даже не спросила имени. Её взгляд скользнул по Кире с головы до ног — быстрая, уничижительная оценка, мгновенно поставившая диагноз: «не потенциальный клиент».

Внутри Киры что-то дрогнуло. Не страх, а нечто худшее — понимание. Этот взгляд, эта поза, эта едва заметная, но явная враждебность... Это была не просто секретарша. Это была женщина, считавшая себя здесь если не хозяйкой, то уж точно главной хранительницей. Та, для кого появление любой незнакомой женщины в этом кабинете — личная угроза.

Любовница. Слово жгло изнутри, кислое и постыдное. Кира вдруг представила, как эта идеальная девушка поправляет Глебу галстук, смеётся над его шутками, знает его расписание лучше, чем она когда-либо знала мысли Андрея. И от этого сравнения, от этой внезапной, дурацкой ревности защипало в глазах.

— Я его жена, — сказала Кира, и слова повисли в воздухе нелепым грузом. Она сама не поверила их значимости в этой обстановке.

Идеальные брови девушки поползли вверх. На губах появилась тонкая, снисходительная улыбка. Не удивление, а торжество. «Ах, вот ты какая», — говорила эта улыбка. «Та самая, из-за которой он сам не свой последние полгода? Да ты посмотри на себя».

— К сожалению, Глеб Андреевич правда очень занят, и он не упоминал о том, что ожидает... вас, — слово она произнесла с лёгкой, ядовитой заминкой. — Без предварительной договорённости я не могу вас с ним соединить. Вы могли бы написать на почту...

— Я подожду, — Кира сделала шаг к кожаным креслам для гостей.

Это было ошибкой.

Девушка мгновенно поднялась. Её слащавость испарилась, обнажив холодную, профессиональную жестокость.

— Я попрошу вас не создавать неудобств. Если вы не выйдете самостоятельно, мне придётся вызвать охрану. Вы ведёте себя неадекватно.

Слова «сумасшедшая» сказано не было, но повисло в воздухе, густое и осязаемое.

Кира замерла. Она видела себя со стороны: чужая, взволнованная женщина в дорогом, но чужом ей офисе, которую выставляет подчёркнуто идеальная фарфоровая кукла. Волна жгучего стыда и ярости накрыла её с головой. Но хуже стыда была та самая «бабья», унизительная ревность, которая скрутила желудок в тугой узел.

— Послушайте, — Кира сделала последнюю попытку, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не собираюсь устраивать скандал. Мне просто нужно поговорить с мужем. Передайте ему, что я здесь. Он поймёт.

— Я уже сказала: Глеб Андреевич не принимает без записи, — девушка говорила теперь медленно, чеканя каждое слово, как учительница с нерадивой ученицей. — Если вы сейчас же не покинете помещение, я вынуждена буду вызвать охрану.

— Вызовите, — вдруг сказала Кира, и в её голосе зазвенел металл. — Вызовите. И тогда вашему Глебу Андреевичу придётся объяснять, почему его жену выставили из его же офиса. Думаете, ему это понравится?

На мгновение в глазах девушки мелькнуло что-то похожее на испуг. Но оно исчезло так же быстро, как появилось, сменившись ледяной решимостью.

— Я не знаю, кто вы и откуда взяли эти документы, — прошипела она, кивнув на папку в руках Киры, — но Глеб Андреевич — мой начальник, и я обязана оберегать его покой. Уходите по-хорошему.

Кира поняла, что проиграла этот раунд. Не потому, что была слабее, а потому, что играла не по тем правилам. Девушка охраняла свою территорию, свой мир, в котором у неё была роль — пусть маленькая, но значимая. А Кира здесь была чужой.

Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за её спиной с мягким, но окончательным щелчком.

В коридоре она прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. В ушах билась кровь, в груди клокотала ярость, смешанная со стыдом и унижением. Её выставили. Как назойливую попрошайку. Как сумасшедшую.

«Нет, — прошептала она себе. — Ничего не изменилось. Это просто его очередной каприз, игра. А у него уже есть... замена».

Она вышла на улицу, где моросил всё тот же мелкий, противный дождь. Он тут же принялся стекать по её волосам, по лицу, смешиваясь со слезами, которые она отказывалась замечать.

Кира отключила телефон — чтобы никто не отвлекал, чтобы не услышать его голос, который сейчас разорвал бы её на части. И несколько часов бродила по городу, пытаясь заглушить внутреннюю бурю ритмом шагов. Она заходила в какие-то кафе, пила кофе, не чувствуя вкуса, смотрела на витрины, не видя товаров. Просто шла, пока не начала замерзать.

Но хаос в душе не стихал. Её сжигало чувство беспомощности и гнева.

«Нет. Так больше не будет. Я больше не позволю себя унижать. Ни бывшим мужьям, ни их новым беременным подругам, ни напыщенным секретаршам моего номинального... мужа».

В это самое время в другом конце города разворачивалась своя драма.

Звонок разрезал тишину кабинета-люкса в отеле «Империал» — месте, которое Глеб Ларин выбрал не для жизни, а для ожидания. Последние два дня он жил здесь, в пятнадцати минутах от офиса, как на пороховой бочке, не смея отлучиться даже на сон. Каждый раз, когда звонил телефон, сердце колотилось о рёбра с идиотской надеждой. И каждый раз это оказывался деловой звонок.

Но этот был другим.

— Глеб Андреевич, — голос в трубке был сладким, как патока, и таким же липким. Марина, его личный помощник, которая за последние пару лет незаметно присвоила себе статус негласной хранительницы его времени, настроения и, как ей казалось, сердца. — К вам тут... приходила одна особа.

Глеб, не отрываясь от отчёта, который уже час не мог прочесть, пробормотал:

— Оставь документы на столе. Я заеду позже.

— Нет, вы не поняли. — В её голосе зазвучала та самая, едва уловимая фальшивая нотка, которую он раньше не замечал или не хотел замечать. Игривость, переходящая в злорадство. — Она назвалась... вашей «женой».

Мир не просто замедлил ход. Он обрушился в чёрную, беззвучную пустоту. Воздух вырвало из лёгких, а в груди застрял пульсирующий ком. Гул в ушах заглушил всё. Сквозь него пробилось одно слово, раскалённое и страшное: «приходила».

Значит, Кира всё-таки пришла. После двух суток невыносимого, выматывающего ожидания. После полугода жизни в аду, где каждый день был битвой между надеждой и отчаянием. Она согласилась. Переступила через свою гордость, страх, недоверие. И пришла к нему. Сама.

— Жена, — его собственный голос прозвучал хрипло, чуждо, словно ржавый гвоздь по стеклу, перебивая поток оправданий, который уже лился из трубки. — Где она?

В трубке наступила ошарашенная тишина. Марина явно ждала чего угодно: благодарности за бдительность, снисходительного смешка, раздражённого «разберись сама». Но не этого. Не этой срывающейся на крик, животной интонации, в которой бушевала неконтролируемая смесь ярости, надежды и паники.

— Я... я не могла допустить, чтобы какая-то ненормальная беспокоила вас, — наконец выдавила она, и в её голосе впервые дрогнула неуверенность, мгновенно затопленная обидой. — Она выглядела неадекватно! Растерянная, глаза дикие... Я вызвала охрану и попросила её вывести.