Мира Володина – На своем месте (страница 6)

Они стояли так, тяжело дыша, пока лифт не приехал.

Он подхватил её на руки и понёс в спальню.

Рассвет застал их в странном перемирии.

Кира, измученная неистовством ночи и похмельем, уснула только под утро. Глеб же не спал. Он лежал на боку и смотрел на неё. Свет первых лучей выхватывал из полумрака линию её скулы, тёмные ресницы, рассыпанные по подушке волосы.

У него было много женщин. Красивых, молодых и искусных. Он был ценителем. Но эта... была иной. В ней была смесь целомудренной невинности и дикой, первозданной страстности. Она не играла роль. Она просто *была*. И эта аутентичность свела его с ума. Такое чувство — ненасытное, юношеское желание, смешанное с изумлением — он испытывал уже очень давно.

Его взгляд упал на валявшуюся на полу сумочку. Движимый привычкой контролировать ситуацию, он заглянул в неё. Паспорт и свежее, ещё пахнущее типографской краской свидетельство о расторжении брака.

Паспорт рассказал немного: возраст, имя, фамилия, в браке больше двадцати пяти лет. Свидетельство о разводе рассказало всё остальное. Вот оно. Объяснение и её отчаяния в баре, и этой странной невинности, замешанной на зрелой страсти. Её вырвало из привычной жизни и швырнуло сюда, к нему.

Глеб почувствовал не просто влечение. Он почувствовал острую, щемящую нежность к этой спящей незнакомке. И — что самое главное — он ещё не насытился. Острый, почти болезненный голод по ней всё ещё горел в крови.

Глеб Ларин привык получать то, что хотел. А хотел он теперь продлить это странное существование вне времени. Он отправил с планшета лаконичное письмо помощнице в Москву, отодвинув все встречи на неделю. Пусть думают, что он задерживается из-за переговоров. На самом деле он покупал время. Время для них.

Он осторожно притянул к себе её тёплое, расслабленное тело. Она бессознательно вздохнула и уткнулась лицом в его плечо. Это простодушное доверие во сне тронуло его сильнее любой страсти.

«Ну что же, Кира Валерьевна, — мысленно сказал он, глядя на розовеющее небо. — Давай посмотрим, что из этого получится. У нас теперь есть время».

Кира проснулась от странного чувства. Тело было разбитым, в висках стучало, но при этом каждая мышца пела тихую песню удовлетворения. И было тепло. Не от солнца, а от другого тела рядом.

Память вернулась стремительно и безжалостно: бар, лифт, его руки... Жар, стыд, безумие, восторг. Она зажмурилась.

«Надо бежать. Сейчас. Пока он не проснулся. Забыть этот позорный сон».

Осторожно приоткрыла глаза — и замерла.

Он не спал. Глеб лежал на боку и смотрел на неё. Не оценивающе, не с усмешкой. Взгляд был тёплым, пронизывающим, с желанием, от которого у неё внутри всё сжалось. И с нежностью. Той самой, которой ей так не хватало много лет.

Этот взгляд обезоружил её панические мысли. Он видел её — спящую, растрёпанную, беззащитную — и в его глазах не было насмешки. Было восхищение.

— Доброе утро, — сказал он хрипловато. — Ты как?

— Жива вроде, — ответила она, удивляясь своему голосу. — Хотя некоторые части тела требуют отдельной инвентаризации.

Он усмехнулся. Улыбка у него была хорошая — не хищная, а почти мальчишеская.

— Сначала душ, — она попыталась встать и поняла, что ноги дрожат.

Он рассмеялся — негромко, довольно.

— Я тебя обидел?

— Нет, — честно ответила она. — Но впечатлений на сегодня хватит.

Он протянул руку, коснулся её щеки.

— Это только начало.

И в этот момент в голове у Киры что-то щёлкнуло. Логика, долг, стыд отступили перед простой, животной правдой.

Почему бы и нет? Ведь именно это и было её планом. Он ничего не знает о ней. Она не знает его. Они — две случайные точки, пересекшиеся на несколько дней. Просто курортный роман. Красивый, жаркий, ни к чему не обязывающий. Разве не за этим она сюда приехала? Чтобы сбежать, забыться, почувствовать что-то, кроме боли?

Он дал ей это. В его объятиях она была не брошенной женой, а просто женщиной. Желанной. Страстной. Счастливой. Такой... живой.

Это и будет её местью Андрею. Возможностью снова поверить в себя. А потом они разъедутся. Останутся только воспоминания. Воспоминания о том, как она позволила себе быть счастливой и безумной всего один раз в жизни.

Этот шанс лежал рядом и смотрел на неё тёмным, обещающим взглядом.

И Кира, отбросив все сомнения, сделала выбор. Не он потянулся к ней первым. Она сама, медленно, протянула руку. Её пальцы коснулись его щеки, провели по линии скулы.

Этот жест был для него всем. Ответом. Приглашением. Разрешением.

В его глазах вспыхнул огонь. Но на этот раз не было той первобытной ярости. Была медлительная, почти церемонная страсть. Он целовал её так, будто у них была вечность.

И всё закружилось снова. Теперь в этом безумии была не только ярость отчаяния. Была и радость. Радость согласия. Радость того, что она решает свою жизнь, сама выбирает это падение. Она отдавалась не как жертва, а как соучастница.

Они теряли счёт времени. И Кира думала только об одном: пусть этот день никогда не кончается. А что будет потом... Потом будут воспоминания. И они будут такими яркими, такими жаркими, что их хватит, чтобы согревать долгую, спокойную жизнь.

Они пробыли вместе семь дней.

Семь дней, выпавших из времени, из реальности, из всех законов, по которым до этого жила Кира.

Он раздевал её медленно, смакуя каждый сантиметр обнажающейся кожи, каждую реакцию. Его пальцы находили те точки, о существовании которых она даже не подозревала. Он заставлял её стонать, кричать, выгибаться, просить. Он брал её жёстко и нежно, быстро и томительно долго, и каждый раз это было по-новому.

— Ты как наркотик, — выдохнул он однажды, когда она лежала без сил, прижимаясь к его влажной груди. — Не могу остановиться.

— А надо? — спросила она.

Он не ответил. Только притянул её ближе и поцеловал в макушку.

Именно тогда Кира поймала себя на страшной мысли: она влюбляется. Не в курортный роман, не в красивые жесты — в него. В то, как он смотрит, как смеётся, как заказывает ей чай с имбирём, когда у неё лёгкая тошнота от смены климата.

Просыпалась Кира на рассвете не от звука, а от ощущения. От тишины, которая была не пустой, а густой и бархатной, нарушаемой лишь далёким, убаюкивающим рокотом океана. И от тепла. Тепла чужого тела рядом. Она лежала на спине, а его рука, уверенная, лежала у неё на животе, ладонь распластана, будто замеряя тихие всплески жизни внутри.

Она не шевелилась, вглядываясь сквозь полупрозрачные шторы в разгорающуюся полоску рассвета. Всё в этом пространстве кричало о другом мире. Мире лёгкой, непринуждённой роскоши, который она всегда считала чужим. А теперь она проснулась в его эпицентре.

Стыд и паника подступали комком к горлу, но их оттесняла странная, глубокая усталость. Усталость от долгого напряжения. И тихое, предательское любопытство.

Эти дни стали водоворотом, но не только страсти. В них появились просветы — долгие, ленивые разговоры на террасе, когда солнце клонилось к закату и воздух становился томным. Они говорили обо всём, кроме главного. Не касались прошлого, не строили планов на будущее. Их диалоги были похожи на игру в мяч — лёгкую, изящную, где каждый ловил мысль другого и отбрасывал свою.

Кира рассказывала о книгах, которые любила в юности, о том, как однажды вела почти безнадёжное дело и выиграла его. Он говорил о музыке, о впечатлениях от далёких стран, но не как турист, а как человек, умеющий подмечать суть. Она ловила себя на мысли, что он умён, начитан и ироничен. Это было неожиданно и опасно притягательно.

Она отвечала осторожно, обходя личные мели, и чувствовала, как между ними натягивается невидимая струна недоговорённости.

В одно из первых совместных утро, глядя на её профиль, освещённый первым лучом, он спросил:

— А как тебя называли в детстве? Родные, близкие?

Она замолчала, глядя в темнеющий океан. Ей почему-то показалось, что настоящее имя сейчас будет звучать слишком откровенно, слишком по-настоящему. Оно привяжет её к этой жизни, от которой ей скоро предстоит отказаться.

Вырвалось само, тихо:

— Мила.

Кира не догадывалась, что Глеб уже знал о ней всё, что можно было узнать за такой короткий срок. Паспорт и свидетельство о разводе рассказали свою историю, а его помощница за сутки добыла сухую справку: успешный юрист, разведена, двое взрослых детей. Но он хотел слышать это от неё. Хотел, чтобы она ему доверилась. А она отгораживалась милым, ничего не значащим псевдонимом.

Ему стало обидно и больно. Не от её отказа, а от понимания, насколько глубоко она ранена, насколько крепко заперта в своей раковине. Он ловил её редкие, непроизвольные улыбки, видел ум в её глазах, когда она спорила о чём-то, чувствовал её доброту в том, как она говорила о детях, даже не называя имён. Она оказалась умной, сильной, невероятно цельной.

И он понял, что в лоб, открыто, ничего не получится. Слишком горда, слишком осторожна. Она не доверяет никому, особенно мужчине.

И тогда у него созрел план, отчаянный и циничный, который в его голове выглядел как романтический жест. Если она не хочет открывать своё прошлое, боится обязательств, нужно создать для неё новую реальность. Сначала заманить в неё, а уж потом... а уж потом он сделает всё, чтобы она в этой реальности осталась.

Он сам с удивлением ловил себя на мысли, что готов на всё, лишь бы эти дни не кончались. Впервые после предательства Кристины, после многих лет холодных связей и глубокого недоверия к женщинам, он почувствовал не просто влечение, а острое, почти болезненное желание... завладеть. Не телом, а жизнью. Этой молчаливой, раненой, невероятной женщиной, которая назвалась Милой.