Мира Володина – На своем месте (страница 4)

— Вот моё предложение, Кира. Мы сохраняем брак. Пробуем всё сначала. Честно, без игр и лжи. Я даю нам срок — шесть месяцев. За это время мы узнаем друг друга по-настоящему. Мы будем жить вместе, как семья. И мы будем стараться.

Он выдержал паузу, дав каждому слову врезаться в сознание.

— Если через полгода ты скажешь «нет», если между нами ничего не получится — я дам тебе развод. Чистый, быстрый, без условий. Я исчезну из твоей жизни так, будто меня никогда не было. Ты получишь свою свободу назад.

— А если я откажусь от твоего «предложения» прямо сейчас? — прервала она его, поднимая взгляд, полный вызова. — Если я не хочу твоих шести месяцев и потребую развода немедленно?

Глеб замер. Вся его показная открытость испарилась, обнажив холодную, беспощадную суть. Его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Тогда, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось в воздухе, — мы остаёмся мужем и женой. На бумаге и по факту. И я никогда, ты слышишь, никогда не дам тебе развода. Я не оставлю тебя в покое. Я буду частью твоей жизни, нравится тебе это или нет. Ты будешь получать от меня звонки, цветы, визиты. Твои дети узнают о нашем браке. Твои коллеги, твои друзья — все будут знать, как ты стала моей женой. Ты можешь ненавидеть меня, можешь пытаться скрываться, но я найду тебя. Всегда. Я играю по-крупному, Кира. И ставка в этой игре — ты. Я не намерен проигрывать, не попытавшись.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Это был не проситель. Это был хищник, загнавший добычу в угол и предлагавший ей условия капитуляции. Или вечную осаду.

Кира чувствовала, как пол уходит из-под ног. Он не оставлял ей лёгкого выхода. Только два пути: добровольное, но рискованное испытание или принудительное, вечное пленение в статусе его жены. Он как будто знал её. Знал, что она, как юрист, выберет путь с конкретными условиями и сроком, а не безнадёжную войну на истощение.

— Но зачем? — её шёпот сорвался с губ. — Ты мне мстишь? Ты безумен, Глеб, зачем тебе всё это? Зачем?

Её голос сорвался на шёпот, в нём не осталось ни силы, ни гнева, только вымотанное до дна отчаяние. И странное, леденящее понимание, пробившееся сквозь весь этот хаос. Он действительно не собирался её отпускать. Ни сейчас, ни когда-либо. Этот человек, стоявший перед ней, был не из тех, кто отступает.

Глеб смотрел на неё — раздавленную, прекрасную, свою. Да, изначально — да, он хотел мести. Планировал холодно и методично: найти, влюбить в себя, заставить поверить в счастье... и исчезнуть. Так же внезапно и без объяснений, как исчезла она. Чтобы она поняла, каково это. Чтобы его оскорблённая гордость, его раненое эго наконец утолили свою жажду. «Только я решаю, когда заканчивается игра. Только я бросаю». Эта мысль грела его все эти месяцы поисков.

— В отношении тебя — возможно, — не стал спорить он, и в его коротком признании было что-то леденящее. — Решай. Шесть месяцев попытки на моих условиях. Или вечность сопротивления — на моих же.

Но, произнося эти слова, он ловил себя на мысли, что они уже звучат фальшиво. Как эхо старого плана, который перестал работать ещё там, в ресторане, когда он увидел, как к ней прикасается чужой.

У Киры перехватило дыхание. Это не была просьба или предложение. Это был ультиматум. Данный человеком, который привык побеждать и для которого её жизнь стала полем битвы.

Глеб стоял, и в его напряжённой позе, в горящем взгляде читалась не просто жажда власти. Читалось что-то другое, более сложное и опасное. Он, если честно, и сам до конца не понимал, зачем ему это нужно «теперь». Зачем этот насильственный брак, эти месяцы навязчивых поисков, эта нелепая, упрямая надежда, что проросла сквозь камень обиды.

Сначала им двигало одно — желание отомстить. Пусть она помучится полгода, как мучился он. Пусть испытает на себе ту пытку неизвестности, то жгучее чувство брошенности, которое обожгло его душу. Его, Глеба Ларина, которого все считали холодным и неуязвимым, просто... выбросили. Как использованную вещь. Это было невыносимо для его гордости, для его представления о себе. «Только я бросаю». Это был его незыблемый принцип. И он поклялся его восстановить. Любой ценой.

Но после того, что произошло сегодня в прихожей, его первоначальная, ясная как лезвие мотивация пошатнулась и превратилась в нечто неузнаваемое. Да, решимость не отпускать её только усилилась, стала железной. Но к жажде мести, к оскорблённой гордости прибавилось нечто иное, сбивающее с толку. Эта яростная, животная близость, это взаимное уничтожение и возрождение в одной вспышке... Это было не просто подтверждение его власти. Это было потрясение.

В этом безумии он с жуткой, окончательной ясностью убедился. План «влюбить и бросить» был мёртв. Он провалился в ту самую секунду, когда её тело отозвалось на его, когда в её взгляде мелькнуло не только отвращение, но и та же самая всепоглощающая жажда.

Он любит эту необычную, сложную, ранимую и такую сильную женщину. Вопреки всему: вопреки началу, построенному на лжи о мести, вопреки её бегству, вопреки её ненависти. Он любит. И эта любовь родилась не из нежности, а из огня ярости и боли. И теперь его новый, родившийся в ярости план был куда страшнее и безнадёжнее. Он сделает всё возможное, чтобы и она его полюбила. По-настоящему. Не как охотника или спасителя, а как того, кто он есть. Он даст им обоим этот шанс — выковать что-то настоящее из обломков лжи, мести и неистовой страсти.

Шесть месяцев. Это его новый ультиматум вселенной. Шесть месяцев, чтобы завоевать её сердце, которое он сам когда-то хотел разбить. А там... как говорят в Одессе, «будем посмотреть». Или они создадут что-то прочнее стали. Или сгорят в этой попытке дотла, унеся с собой и месть, и надежду, и эту новую, мучительную, невыносимую любовь. Но отпустить её он теперь уже не мог. Не потому что она «должна» быть его. А потому что она стала его воздухом. И без него он задохнётся.

Глеб выложил на столик в прихожей, рядом с ключами от её квартиры, свою визитку и тонкий, плотный конверт.

— В конверте — копии всех документов о браке. И моё предложение, изложенное письменно. Прочти. Подумай. У тебя три дня. Если через три дня я не получу от тебя ответа, я буду считать, что ты выбрала второй вариант. И начну действовать соответственно.

Он больше ничего не сказал. Не попрощался, не оглянулся. Просто развернулся, открыл дверь и вышел в подъездную темноту, снова оставив её одну. Один на один с рухнувшим миром, невыносимым выбором и гулом абсолютной тишины, ворвавшимся на место его присутствия.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Кира медленно сползла по стене на пол, не выпуская из побелевших пальцев злополучную папку. Она сидела среди привычных, уютных вещей: детских рисунков на холодильнике, её же собственных туфель у порога, любимой вазы на тумбе. И чувствовала себя в клетке. Клетке, дверь в которую она отперла сама, сказав полгода назад в лифте всего два слова: «К тебе». Теперь эти слова эхом отдавались в её голове, звуча обвинением и роковым пророчеством.

Он давал ей иллюзию выбора, красивую, отточенную, как юридический договор. Но на самом деле выбора не было. Только отсрочка приговора. Шесть месяцев быть с ним, жить, дышать, пытаться... Или вечно быть против него, в изнурительной, безнадёжной осаде, где каждый день будет битвой.

Она закрыла глаза. Запах его одеколона — дорогой, древесный, мужской — ещё висел в воздухе, смешиваясь с привычными запахами дома: кофе, яблочного пирога, её духов. Два мира. Два запаха. И она, зажатая между ними, больше не принадлежала ни одному из них полностью.

Её снова, как раскалённым железом, обожгла мысль, которую она яростно гнала все эти шесть месяцев. Мысль, от которой холодело внутри и одновременно бешено закипала кровь. Она полюбила этого мужчину. Ещё там, на Бали. В первый же день. И сегодняшняя слепая, позорная страсть лишь доказала это с неопровержимой жестокостью. Кира только в самом фантастическом, запретном сне могла представить, что они снова будут вместе. И теперь эта несбыточная фантастика обернулась суровой, безвыходной реальностью с жёсткими условиями и откровенными угрозами.

И всё же... где-то в самой глубине, под толщей страха и гнева, шевельнулся крошечный, опасный росток надежды. «А вдруг?..» Возможно, он тоже сможет её полюбить? По-настоящему. Не как трофей, не как добычу, а как женщину. Как ту самую, единственную.

Кира с трудом поднялась. Она смотрела в тёмный проём окна, не видя ни мерцающих огней соседних домов, ни мигающей неоновой вывески магазина через дорогу. Она видела только своё отражение — бледное лицо с огромными, испуганными глазами. Внутри была пустота, звонкая и холодная, как заброшенный колодец.

Сегодня она совершила вторую по глупости ошибку в своей жизни, допустив эту встречу наедине и показав ему свою слабость, свою не преодолённую жажду. А первой, самой роковой, была, конечно, та самая поездка на Бали.

Цепь была замкнута. И ключ от этого замка теперь лежал в тонком конверте на столике в прихожей.

Глава 2. Воронка воспоминаний

Кира уже в сотый, в тысячный раз прокручивала в голове тот водоворот, что закружил и перемолол её жизнь полгода назад. Как всё это получилось? Как она, Кира Валерьевна Соколова, сорокапятилетняя состоявшаяся женщина, владелица небольшой успешной юридической фирмы, мать двоих взрослых детей и уже даже бабушка прелестной внучки, названной в её честь Кирочкой, оказалась женой человека, о котором не знала ровным счётом ничего?