Мира Володина – На своем месте (страница 3)

Она сбежала. Снова.

Полгода. Шесть месяцев пустоты, звенящей тишины в голове, которую не могли заглушить ни работа, ни алкоголь, ни другие женщины. Они были бледными тенями, меркнущими на фоне её образа. Месяцы поиска, частный детектив, своя охрана, распространённые имя и фамилия, слишком мало данных. А потом — случайный снимок в соцсетях знакомого знакомого, фоном, в ресторане. Её профиль. Удар поддых.

Он не подошёл сразу. Он наблюдал. Несколько дней. Изучал её маршрут, привычки, этот новый, натянутый и слишком яркий макияж. И вот он сидит в том же ресторане, пьёт кофе, который кажется отравой, и смотрит, как она пытается улыбаться сидящему с ней мужчине. У того масляные, жадные глаза, и его руки слишком навязчивы. Он касается её запястья, тянется к её лицу. А она отстраняется, но лишь на сантиметр — клиент ведь.

В Глебе что-то лопнуло. Тихий, холодный щелчок, после которого мир обрёл чёткие, резкие границы. Он больше не мог этого выносить. Её улыбку этому ничтожеству, её унижение. Это его женщина. Он встал. Его тело двигалось само, отлитое из стали. Он подошёл к их столику, и весь его гнев, вся боль полугода отчаяния сконцентрировались в ледяном, абсолютном взгляде. Её глаза, полные шока, были для него наградой. Хоть какая-то живая эмоция вместо той маски, что она носила.

— Кира, нам пора. Домой. Сейчас.

Его голос звучал чужим, властным, не оставляющим пространства для дискуссий. Это была не просьба. Это был приказ. Приказ тому миру, в котором она решила жить без него. Он взял её под локоть, почувствовал, как она замерла, и поднял из-за стола. Её сопротивление было чисто инстинктивным, слабым. Где-то в глубине, сквозь ярость, он уловил в ней облегчение. И это его бесило ещё больше. Почему она просто не ушла сама? Почему позволила этому... этому «кому-то» до себя дотрагиваться?

На улице её вопрос обжёг ему лицо.

«Кто вы такой?! Что это за шоу?»

«Кто я такой?» От этого вопроса сжались челюсти. Полгода поисков, бессонных ночей, полубезумных теорий — похищение, амнезия, чья-то злая воля. И всё оказалось банальнее и болезненнее. Она просто сбежала. Сбежала от него.

Она сыпала оправданиями, обвинениями, выкрикнула что-то о разговоре его работников, о «случайном уикенде». Его мир рухнул в тот миг окончательно. Всё это время... она так думала о нём? Она верила какому-то... больше, чем тому, что было между ними? Больше, чем ему?

После этого случая она несколько дней оглядывалась на улицах, боялась заходить в офис, вздрагивала от каждого звонка. И когда почти успокоилась... Он снова её нашёл. И, судя по всему, не собирался останавливаться.

Прошла неделя. Семь дней, в течение которых он знал каждый её шаг, видел, как она оглядывается, вздрагивает, живёт в страхе. «От него». Эта мысль жгла изнутри. Но он не мог остановиться. «Случайный уикенд». Эти слова жужжали в его голове, как злые осы. Он должен был заставить её понять. Должен был вырвать эту ложь с корнем.

Он стоял у её подъезда, глядя на огонёк в её окне. Её крепость. Та самая, из-за стен которой она нанесла ему этот удар. Теперь он ломал ворота. Он набрал код домофона. Звонок прозвучал для него не как выстрел, а как первый удар колокола. Решающий. Всё, что было после — тишина в трубке, её прерывистое дыхание — он чувствовал кожей. Он не просил. Он констатировал факт. Факт их общей истории, факт его присутствия, факт того, что бегству пришёл конец.

Он слышал, как щёлкнул замок. Дверь открылась, впуская его в её мир, пахнущий её духами, вином и страхом. Он шагнул внутрь. Теперь отступать было некуда. Ни ей, ни ему.

И вот он пришёл. Не в офис, не на людной улице — он пришёл к ней домой, в её крепость, в тот самый вечер, когда она, наконец, позволила себе выпить бокал вина в одиночестве на балконе, думая не о прошлом, а о том, какой красивый закат. Звонок в домофон прозвучал как выстрел. Голос в трубке был низким, знакомым до мурашек. Без бархата, без намёка на улыбку. Твёрдым, как гранит.

— Кира. Это Глеб. Впусти меня. Нам нужно поговорить.

У неё подкосились ноги. Мир, который она так кропотливо собирала по кусочкам, снова затрещал по швам. Она хотела крикнуть «Нет!», бросить трубку, выключить свет и притвориться мёртвой. Но её пальцы, будто чужие, сами нажали кнопку «Открыть».

Он поднялся. Стоял в её прихожей, где висели детские рисунки внучки. Он выглядел... другим. Не тем искусителем с Бали. Он был подтянут, собран, но в глазах — не уверенность, а какая-то лихорадочная, сдерживаемая напряжённость. Как у человека, идущего на важнейшие в жизни переговоры, исход которых неизвестен.

Кира ожидала упрёков, холодного расчёта, демонстрации власти. Готова была давить на свою обиду, выставлять щиты из ледяных аргументов. Но это напряжение в его взгляде, эта почти физическая вибрация, с которой он стоял перед ней, обрушили все её приготовления. Он сделал шаг вперёд, переступив порог, и дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной. В тесном пространстве прихожей пахло яблочным освежителем и её духами, но через секунду его запах — дорогой кожи, морозного воздуха с улицы и его — заполнил всё.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И этого было достаточно. Всё — сдержанность, обида, злость — рухнуло, как карточный домик. Нахлынула память тела. Не память ума о лжи и подставе, а живая, жгучая память кожи о его прикосновениях. О том, как его руки, сильные и уверенные, прожигали ткань, как его губы знали путь к каждому её сокровенному уголку. Шесть месяцев вытеснения, шесть месяцев пустой, холодной кровати взорвались изнутри ослепляющей волной желания.

Он, казалось, прочёл это мгновенное предательство её собственного тела в её глазах. В его взгляде вспыхнула не просто страсть, а что-то дикое, триумфальное и одновременно отчаянное. Не было времени на то, чтобы дойти до спальни, не было сил притворяться. Он налетел на неё, как ураган, прижав к стене между вешалкой и зеркалом. Зеркало задрожало. Его губы нашли её губы не в поцелуе, а в захвате, в признании: «Ты тоже помнишь. Ты тоже хочешь».

И она не смогла ему противиться. Даже не ему — себе. Своей тоске, своему голоду, который она так тщательно прятала под слоями повседневных забот. Это было то, о чём она больше всего грезила в самые тёмные ночи. Не его оправдания, не его обещания. Его руки, срывающие с неё кардиган. Его губы, жадно приникающие к её шее. Грубый, отчаянный натиск, стиравший границы и претензии. Всё, что было накоплено за шесть месяцев одинокого ожидания (хоть она и отрицала даже само его существование), выплеснулось в один яростный, немой миг.

Это была не нежность. Это была ярость. Ярость против разлуки, против лжи, против самих себя. Он поднял её, она обвила его ногами, чувствуя, как стена холодна у неё за спиной, а его тело жарко и требовательно. Он взял её прямо там, в прихожей, среди привычных, домашних вещей, превратив её крепость в арену их взаимного безумия. Было быстро, грубо, почти жестоко в своей интенсивности. И это было именно то, что им обоим было нужно — не физическое удовлетворение, а подтверждение. Подтверждение того, что эта химия, этот магнит между ними — не мираж. Что он пережил обман, гнев и полгода разлуки.

Когда всё закончилось, тишину нарушало только их прерывистое, хриплое дыхание. Он всё ещё прижимал её к стене, его лоб был влажным и прижатым к её плечу. Адреналин отступил, и в образовавшуюся пустоту хлынули обратно все демоны. Боль от его лжи. Унижение от собственной слабости. Обида от того, что он снова взял то, что хотел, пусть и с её молчаливого согласия.

Он медленно отпустил её, позволив ей сползти на ноги. Они не смотрели друг другу в глаза, отводя взгляды, поправляя одежду с неловкостью чужих людей. Страшная, гнетущая тишина повисла между ними, густая и липкая. Они снова стали врагами, только что совершившими акт взаимного саморазрушения на территории, которая уже не казалась ни его, ни её, а какой-то выжженной, нейтральной полосой.

Глеб первый нарушил молчание, голос хриплый и лишённый всякой победы:

— Вот видишь. Ничего не изменилось.

Это была не констатация факта, а приговор. Им обоим. Он отступил на шаг, и в его позе вновь появилась собранность, та самая деловая напряжённость. Он выложил всё на стол сразу, как адвокат, представляющий неоспоримые улики.

— Ты до сих пор моя законная жена, Кира. Тот обряд в храме... он был настоящим. Я владелец того отеля. Всё было легально оформлено. У меня на руках все документы, включая российское свидетельство о браке.

Он протянул ей папку. Механически она взяла её. Видела гербы, печати, его фамилию, теперь ставшую и её фамилией — Ларина. Бумага была настоящей. Холодной и неумолимой. В её ушах снова зазвучала весёлая музыка, смех «туристов», и она почувствовала себя не просто обманутой, а окончательно пойманной в ловушку.

— Ты... ты меня подставил, — выдохнула она, и голос дрогнул от бессильной ярости. — Ты воспользовался моим состоянием, ты всё подстроил...

— Да, — честно признался он, не опуская глаз. — Я подстроил этот брак. И сейчас я использую своё положение, чтобы поставить тебя перед выбором.

Он сделал шаг вперёд, и в его позе, в его голосе появилась та самая стальная, не терпящая возражений властность.