Мира Тернёва – Тиамат (страница 9)
– Пиши Королёву, – говорю, поддевая большим пальцем колпачок маркера и опуская обратно до щелчка, – всё равно ничего лучше не придумаем.
– А чёй-то сразу? – обиженным хором протягивают Сопшин и Тимофеев.
– Ну давайте, гении, – смеётся Юля. – Сочиняйте.
Сопшин напряжённо сводит брови, что знаменует крайне тяжёлый умственный труд. И с видом Эдисона, изобрётшего лампочку, выдаёт:
– Жидкое стекло.
– Было в прошлом году, – отметаю я.
– А ты откуда знаешь, что было, а чего не было? – тут же набрасывается Илья. – Ты тут не работал.
– Я статистику смотрел.
– Всё равно. Повторение – мать учения, – не унимается он. – Товар хайповый. Взлетел один раз – взлетит и во второй.
– Ну, с таким успехом можно и ультрафиолетовые ручки, и микронаушники продавать, – хрустит батончиком Миша Тарасов. – Ну а что? Сессия же на носу.
– Не наша целевая аудитория, – снова покровительственно отзывается Женя Тимофеев.
– Да шучу я, расслабься.
Он яростно раздувает ноздри, намереваясь вступить в спор, но быстро остывает.
– Ладно. Тогда умный стимулятор мышц против храпа, – предлагает, очевидно, отыскав это чудо-устройство в первом попавшемся списке самых бесполезных товаров года.
– Это можно, – соглашаюсь, отталкивая колпачок так, что он улетает в другой конец кабинета. – Вау-эффекта не будет, но пойдёт.
– Ну, предложи лучше, – усмехается Тимофеев. – А то сидеть критиковать и я могу.
– Да, кстати, – напоминает Юля. – Ты до сих пор ничего не придумал.
– Я же сразу сказал: Алёна молодец. Так что извините, ребята, но я пас.
Сопшин криво усмехается, с недоверием протягивая:
– Премию не хочешь, что ли?
– Хочу. Но у меня мозги сегодня не работают.
– А они у тебя когда-нибудь работали?
– Воу-воу, ребята, – Алёна поднимает руки в предупредительном жесте, – давайте только без срачей.
– Не, ну а чего он начинает? – взвивается Илья. – Сидит тут умничает.
Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Лицо Сопшина с напряжённо поджатыми губами и прищуренными глазами выражает единственно имеющуюся альфа-самцовую мысль: «Заткнись и не высовывайся».
– Да всё, всё, молчу. – У меня нет желания вступать в конфронтацию, так что я поднимаюсь из-за стола. – И вообще, мне на обед пора. – С этими словами, поправив барсетку и захватив смартфон, выхожу в коридор, где громко гудит единственная общая микроволновка, которая разогревает, судя по запаху, чью-то рыбу. Господи, спасибо, есть мне уже не хочется.
Спустившись во двор, отойдя подальше от окон и любопытствующих взглядов, я запускаю приложение и пишу в чат услужливое и умоляющее:
И принимаюсь бесцельно бродить по улицам, не замечая людей, вывесок магазинов и кафе, не чувствуя хода времени. Даже нигде не останавливаюсь, чтобы поесть: живот сводит мучительными спазмами, но при мыслях об обеде меня до сих пор охватывает жгучая тошнота.
Только когда я возвращаюсь в офис и открываю программу с толкающейся очередью непринятых заявок, становится ясно, что мутит меня не от еды. А от бесстыдного вранья, от необходимости торговать воздухом, доказывая клиентам, что это самый выгодный, самый лучший из представленных на рынке товаров, угрожая несуществующими чёрными списками, продавливая законами, благодаря которым несведущий потребитель всегда остаётся дураком, а фирма продолжает держаться на плаву. Но работа есть работа. В конце концов, это не мы, операторы, отправляем заказы. И не мы вынуждаем людей расставаться с деньгами. Они сами находят наши сайты. Сами оставляют заявки. Итоговый выбор делают именно они – покупатели, ищущие нереалистично дешёвые гаджеты, средства для похудения, брендовые вещи. Жаждущие великой халявы.
Я перезваниваю по нескольким номерам, указанным в заявках. Потом в лице отдела качества отзываюсь на гневные претензии обманутых клиентов, по привычке выслушивая пожелания мучительной смерти всем моим родственникам до пятого колена. Поначалу, когда я только устроился, это вызывало боль и обиду. Всколыхивало совесть, выворачивало наизнанку душу. Сейчас же звучащие в мой адрес оскорбления стали делом привычки. Неотъемлемой частью рабочего процесса. Рутиной, над которой я стараюсь не рефлексировать.
И я говорю:
– Оставьте заявку, мы перенаправим её в технический отдел. – Прекрасно понимая, что она повиснет в пустоте, примкнёт к сотням, а то и тысячам остальных, с которыми никто не станет разбираться.
Так же, как мои сообщения, отправленные Алисе.
Что ж, значит, мы с клиентами, если можно так выразиться, находимся по одну сторону баррикад. Ждём несбыточного. И в глубине души прекрасно понимаем это, но всё же не можем удержаться: нажимаем кнопку «купить», открываем окошко безразличного чата. Потому что предвкушение наслаждения, растянутое во времени, всегда острее, ярче, чем бледная тень неги, которую мы получаем в результате. Если получаем вообще.
– Всем пока, – говорит Алёна, забрасывая на плечо джинсовую сумку.
Я с колкой дрожью в пальцах перенаправляю последнюю заявку в техотдел и, выключив компьютер, тоже поднимаюсь из-за стола. Спускаюсь во двор, выхожу через арку на оживлённую улицу – и в магнетическом, сомнамбулическом оцепенении разворачиваюсь в противоположную от метро сторону. Ноги сами несут меня туда – к стылому негостеприимству напряжённо сведённых колен, к опаляющему жаром взгляду, к язвительно смеющимся багровым губам. Я не могу противостоять этому мороку, лишь умоляю все адские силы, чтобы она оказалась дома. Чтобы серебристая «Тойота» мирно спала на стоянке.
* * *
Но машина уже пробудилась и, ехидно помаргивая фарами, в привычной презрительности фыркая заведённым мотором, готовится тронуться с места, чтобы оставить меня в пустоте переполненной парковки, в надменном молчании зажигающихся окон.
– Алиса! – кричу, со всех ног бросаясь к машине. – Алиса… – умоляю неприступное стекло, не решаясь прикоснуться к нему, запачкать его взмокшими пальцами. – Прости меня. Прости-прости! Я идиот, я…
Стекло медленно удивлённо опускается, являя ярко накрашенные алые губы, тронутые снисходительной полуулыбкой.
– Садись, – милостиво позволяют они. – Поехали.
Не помня себя, не веря благосклонному кивку фортуны, я опасливо тяну на себя дверную ручку с пассажирской стороны и опускаюсь на самый край сиденья. Кажется, что сейчас Алиса обернётся и с безжалостной усмешкой добавит: «Я пошутила. Пошёл вон».
Но она молча выруливает с парковки, прибавляет скорость и вылетает на проспект. Почти не останавливаясь на светофорах, со своевольной неумолимостью не пропуская прохожих, мчится по улицам в набрякающую темноту. Ветер, врывающийся сквозь приоткрытое окно, по её позволению спутывает волосы, а неоновый блеск вывесок тонет в бездне чёрных глаз.
«Тойота» неуклонно несётся вперёд, в сумерки, перетекающие в ночь. В зажигающийся тысячами огней взбудораженный город, сдёрнувший бледную маску дневной обыденности. Позади остаются мелькающие многоэтажки, гипермаркеты, автомойки – унылая, тягостно приличная жизнь.
Алиса пролетает несколько кварталов, сворачивает в узкий переулок, где и замирает перед призывно мерцающей ярко-красной вывеской бара, у входа в который курит и смеётся разгорячённая, подвыпившая толпа. В темноте раскалёнными звёздами сверкают горящие кончики сигарет.
Она распахивает дверь, позволяя алому отблеску подобострастно тронуть, обласкать колени, обтянутые мелкой сеткой чулок. И, спустившись по ступеням, исчезает в чёрной ненасытной пасти бара.
Я тороплюсь следом, как в прошлый раз, боясь упустить её. Толкаю дверь, окунаясь в давящую, чадную темноту, которая тут же обрушивается на меня музыкальным гвалтом, нетерпеливо толкает в спину, в потоке выносит к барной стойке. Возле неё я наконец отыскиваю взглядом чёрные локоны, рассыпанные по непринуждённо расслабленным плечам.
– Садись, Вова-Вася, – оборачиваясь, кивает Алиса на стул рядом, и я покорно опускаюсь.
Она ставит передо мной низкий стакан с толстым дном, покрывая его блестящей прозрачной жидкостью из большой, поспешно заказанной бутылки.
– Водка? – спрашиваю, хотя уже заранее знаю ответ:
– Джин.
– Чистый?
– Чище некуда, – невозмутимо улыбаются ещё не разгорячённые губы. И я снова решаюсь заговорить:
– А почему без тоника?
– Тебе не нравится? – с насмешливостью блестят широко распахнутые глаза, жадно глотающие красный свет барных ламп.
– Нет, просто… – Я никогда не решусь признаться, что с трудом переношу джин, что меня мутит от его едкого елового запаха. Если только, конечно, им не пропитан горячий язык Алисы. – Его очень тяжело пить, – добавляю, помолчав.
Кровавые губы покровительственно растягиваются, приоткрываясь в алчном нетерпении, и смыкаются на ободке моего стакана.
– Глупости, – заявляет Алиса, не меняясь в лице, высовывая острый кончик мокрого языка, слизывая с губ терпкие капли. – Очень легко.
После чего вновь наполняет стакан.
Я послушно принимаю, едва касаясь её прохладных пальцев. Прижимаюсь губами к кровавому отпечатку, оставленному на поверхности стекла, которое ещё хранит тепло влажного рта. Она замечает это и склабится: