Мира Тернёва – Тиамат (страница 11)

Я не хочу снова опускаться в этот кошмар. Там Королёв неизменно орёт:

– Ты время видел?!

Время течёт само по себе, по каким-то неведомым законам, не считаясь с моим присутствием. Я барахтаюсь у берега, не в силах зайти в этот кипучий поток, и он проносится мимо.

– Опять? Опять?! – багровеет Королёв, указывая трясущимся от возмущения пальцем на часы, висящие в коридоре. – Ты совсем охренел?!

– Я отработаю, – говорю машинально, не задумываясь. Лишь краем сознания понимая, на какой ужас только что подписался.

– Ты у меня бесплатно пахать будешь! Я это всё из твоей зарплаты вычту! Каждую секунду, понял?!

Я киваю и в бессилии опускаюсь в рабочее кресло, потирая пульсирующие от боли виски.

– Это что за показатели? – снова принимается распаляться Королёв, появившийся из ниоткуда, размахивая у меня перед носом распечатанной статистикой. Я пытаюсь разобрать написанное, но буквы сливаются в единое чёрно-серое пятно. – Что за показатели, ёбаный в рот?! – буйствует он. – Заявки висят! Посылки не выкуплены! Техслужба завалена! Ты на хуя вообще на работу ходишь?! Яйца чесать? Так чеши в другом месте! Думаешь, раз я этих долбоёбов уволил, то тебя оставлю? Да на хер ты мне нужен?!

Только сейчас я осознаю, что столы Сопшина и Тимофеева пустуют, с их мониторов вместо всегда открытой программы смотрит темнота. И меня бросает в липкую дрожь.

Когда это произошло? Почему я ничего не помню?

На мгновение морок рассеивается, уступая место стылому ужасу, сковывающему горло, мешающему дышать. Если Королёв меня уволит, всему придёт конец. Я не смогу платить за комнату, не смогу содержать машину. Да и куда меня возьмут? Кому нужен работник, у которого всего одна запись в трудовой – и та трёхлетней давности? Я больше ничего не умею. Только разбирать заявки и продавать воздух. А кто поверит? Где доказательства, что у меня есть опыт?

Я опасаюсь поднять взгляд. Потому что знаю: к этому моменту непостижимым образом пройдёт ещё три часа – и Королёв снова материализуется у моего стола с очередной кипой бумаг. Нужно сосредоточиться. Вспомнить, по каким принципам работает время. Ухватить его за хвост, подтянуть к себе.

В году триста шестьдесят пять дней, в сутках двадцать четыре часа, в часе шестьдесят минут. Один звонок длится в среднем пять минут, значит, за восемь часов рабочего дня, если не отвлекаться, я должен успеть принять… Так, надо посчитать. Шестьдесят поделить на пять и умножить на восемь, итого девяноста шесть заявок. Или не так? Шестьдесят умножить на восемь и поделить на пять. Восемьдесят четыре… Нет-нет, должно было получиться одинаково. Я где-то ошибся. Но где? Откуда взялось второе число?

Тут меня наотмашь ударяет воспоминание, такое отчётливо яркое, что начинает кружиться голова. Всё правильно, это не число заявок, а номер дома, к которому сказала приехать Алиса. И от этой мысли меня охватывает тревожная эйфория, немеют от пугливого восторга пальцы. Нужно спешить.

Трястись по улицам, нетерпеливо сжимать руль кашляющей дымом «двенашки», со скрипом останавливаться на светофорах. Считать мучительно медленно тянущиеся секунды до того, как загорится зелёный свет. Вжимать педаль газа, пролетать кварталы, оставлять позади автобусные остановки, магазины, рекламные щиты. Чтобы заглянуть в чёрную бездну глаз – утонуть и забыться. Исчезнуть, не помня себя.

Дома, полосы дорожной разметки, автомобили и пешеходы проносятся перед глазами, сливаясь в неразборчивое месиво. Всё движется само по себе, отдельно от меня, словно существует в какой-то другой, параллельной, реальности, за которой я наблюдаю через запылённое стекло «двенашки».

Внезапно раздаётся удар – и мир вокруг странно замедляется, схлопывается, затихает. В следующее мгновение он обрушивается тяжёлым грохотом на капот.

Я выскакиваю из машины и подбегаю к лежащей на «зебре» сухонькой старушке. Её цветастый платок съехал на шею, из-под него выпростались седые волосы, авоська вылетела из рук, и теперь по блестящим бутылочным осколкам на асфальт, расплываясь лужицей, вытекает молоко из порванного пакета.

– Ой, господи… – едва слышно причитает старушка, охая от боли.

Меня сковывает панический ужас. Я стою, не в силах пошевелиться и что-либо сказать, пытаясь вытащить дрожащими, одеревеневшими пальцами телефон, чтобы вызвать скорую. Но он тут же выскальзывает из взмокших рук и падает на асфальт.

Не дождавшись помощи, старушка, опираясь о капот, со скрипом поднимается, пригибаясь к земле. Тут же обрушиваясь возмущениями:

– Что творишь-то, а?! Не видишь, люди тут ходят? – Её поджатые губы мелко трясутся. – Чуть не прибил, прости господи! – добавляет она уже на тротуаре, смешиваясь с толпой, размахивая авоськой, из которой по-прежнему мелкой струйкой течёт молоко.

В машину я залезаю ни жив ни мёртв и не сразу решаюсь взяться за руль. Руки не слушаются, по лбу медленно, спускаясь к переносице, ползёт капля пота. Кое-как справившись с обуявшей меня паникой, я трогаюсь с места.

Чтобы прождать Алису до наступления темноты, невидящим взглядом провожая плывущие по небу кучерявые облака, людей, идущих по тротуарам, и нескончаемые потоки автомобилей. И в конце концов смириться с безнадёжной мыслью: она не придёт. Не облагодетельствует меня снисходительной улыбкой, не позволит раствориться в бездне своих глаз, как в небытии.

Опустошённый и измотанный, по-прежнему не замечая течения времени, я плетусь по ночному городу, почти не разбирая дороги.

Хотя чего я ждал? Что Алиса сдержит слово? Нет, в глубине души я догадывался, что она в очередной раз передумает и не захочет меня видеть. Или вовсе позабудет о моём существовании. Но я рассказал ей всё, чем жил, открыл нараспашку душу.

А она за всё время нашего знакомства ни разу не заговорила о себе. Я до сих пор не знаю о ней ровным счётом ничего. Куда она уезжает по ночам? К кому? И чем занимается на самом деле?

* * *

Алиса сидит на диване, вертя бокал, отчего блики света, отражающиеся в стекле, плещутся в гранатовом вине. Она покровительственно молчит, по негласному договору позволив мне опуститься на пол и ощутить манящую теплоту её ног, свободно заброшенных на мои плечи. Но я не решаюсь прикоснуться к белеющим в сумраке чулок коленям, провести рукой по шёлковой темноте бёдер и могу лишь украдкой обводить пальцем округлые бока собственной чаши.

– Пей, – раздаётся требовательный голос, не знающий возражений. – Я сегодня очень устала на работе. И не хочу пить одна.

Беспрекословно делаю глоток, чувствуя, как язык сковывает сладковатая гранатовая терпкость. Алиса же осушает бокал так поспешно, что вино тонкими струйками стекает от уголков её багряных губ по подбородку к шее, как невыпитая кровь.

– А ты работаешь? – напрягаются непринуждённо расслабленные ноги, покоящиеся на моих плечах, отчего по горлу проходит волна горячечного возбуждения.

– Я же тебе рассказывал. В баре, – говорю. С сомнением напоминая: – А ещё в машине.

– Да? – удивляются блестящие в свете софитов колени. – Я не слышала. Было очень шумно, – иронично добавляют они. После чего, помолчав, с внезапным любопытством просят: – Расскажи ещё.

Так, будто моя жизнь и в самом деле имеет какое-то значение.

– У нас…

Нет, не пойдёт. Слишком банально.

– Я пришёл туда, потому что… – начинаю, помедлив. И снова замолкаю: это звучит так, будто я хочу обелить себя, оправдаться перед ней – гордой и беспощадной – в надежде вымолить её прощение. Убого и жалко.

– В общем… – предпринимаю третью попытку, собираясь поведать одну из забавных историй, произошедших на работе. Такую, чтобы без лишних предисловий и пояснений сразу стало понятно, чем мы занимаемся.

Я открываю рот, чтобы начать рассказ. Но в этот момент губы предательски дёргаются и против моей воли выпаливают самозабвенно самоубийственное:

– Я тебя люблю. – Эти слова терпко-сладкой горечью разливаются во рту, как гранатовое вино, – и опаляют жаром мучительного стыда. Зачем, почему я это сказал?!

Развязный смех дрожит в её груди, охватывает остро выпирающие ключицы, поднимается по горлу, искривляет уголок напомаженных губ, рябью отражается в вине. И вырывается наружу, разрезая неловкую тишину. Нависая надо мной дамокловым мечом. С каждым порывом неудержимого хохота, от которого по длинным тонким пальцам проходит судорога, Алиса вбивает в меня новые и новые невидимые колья.

А на что ещё я рассчитывал? Думал, она поймёт? Проникнется? Клинический идиот!

– Ты забавный, – отсмеявшись, подтверждает она мою мысль. Вспыхнув, я вскакиваю.

Когда Алиса выставляла меня за дверь с унизительным пятном, расплывающимся по штанам, это было меньшим позором, чем тот, на который я обрёк себя сейчас. Тогда она не обращала внимания на мои метания, не замечала, в какую изощрённую пытку превращается для меня ожидание её благосклонности. Искренне не помнила, кто я такой.

А теперь – теперь она увидела всё. И выступление понурого клоуна её развеселило.

Этому нужно положить конец. Пока ещё можно, пока она полностью не опутала меня липкой паутиной и не высосала жизнь. Нельзя оставаться, открывать душу – Алиса вырвет её с мясом и костями.

Я делаю шаг к двери, хватая лежащую на подлокотнике кресла куртку.

– Ты не договорил, – раздаётся флегматичный голос, холодом обжигающий спину. Заставляющий в оцепенении замереть и медленно повернуться.