Мира Тернёва – Тиамат (страница 12)

– Что?

Алиса, склонив голову набок, с неожиданной внимательностью смотрит мне в лицо. Чёрные глаза её, хмельно блестящие, лукаво улыбаются.

– Про работу. Ты что-то хотел сказать, – напоминают они.

– Ты же не будешь слушать, – с досадой бросаю я, отворачиваясь, не в силах выдержать её неотрывный взгляд, пригвождающий к стене.

Она забрасывает ногу на ногу, и короткая юбка скользит вверх, обнажая кружевной край чулка, к которому прикреплена подвязка.

– С чего ты взял? – искусительно растягиваются гранатовые губы.

– Ну… – Я мысленно загибаю пальцы, припоминая каждое свидетельство её бесчувственности. Но тут же стыдливо умолкаю. В чём я обвиню её? В равнодушии? Невнимательности? Но разве обязана она была слушать мой бесполезный трёп? В конце концов, кто я для неё? Назойливая муха, жужжания которой стараешься не замечать. – А ты? – говорю, всматриваясь в голодную бездну её глаз, подходя ближе.

– Что я?

– Расскажешь что-нибудь?

– А давай сыграем, – с неожиданно вспыхнувшим азартом предлагает она, отставляя бокал и подаваясь вперёд. И я даже не решаюсь спросить, во что именно, только надеюсь, что мне хотя бы позволят выйти отсюда живым. – Один вопрос с тебя, другой с меня, – добавляет Алиса. – Любой, – заговорщически уточняет она.

– Откуда мне знать, что ты скажешь правду? – помедлив, выцеживаю я.

Из влажной мглы её рта показывается игривый кончик языка.

– А у тебя нет выбора, – нараспев возвещает она. – Как и у меня.

И то верно. Я на мгновение задумываюсь. Что же спросить? Что мне хочется знать о ней больше всего? Настоящее имя? Род занятий?

Мысль не успевает оформиться, и я под влиянием выпитого вина выпаливаю дурацкую непристойную пошлость:

– Когда ты лишилась девственности?

Боже, да кто меня за язык сегодня тянет?!

– Девственность – социальный конструкт, – беззастенчиво смеются опьянённые губы. – Им очень удобно манипулировать. Не дала никому – целка. Дала кому-то, кроме тебя, – шлюха. – Она перекатывает это слово на языке, разгрызает острыми зубами, глядя на меня в упор, будто напоминая о недавнем восстании моего уязвлённого самолюбия. – А что считать потерей девственности? Сюда входит оральный секс? Обоюдная мастурбация? Или, может, – о ужас! – она понижает голос, и шея её подрагивает от бархатистой хрипотцы, поднимающейся по гортани, – забавы с резиновым дилдо?

Потупившись, как ребёнок, услышавший неприличные слова, произнесённые в присутствии родителей, я опускаюсь на край кресла.

– Ну как же… – стыдливо бормочу. Мысленно проклиная себя за то, что поднял эту тему. – А девственная плева? – робко поднимаю взгляд.

Наталкиваясь на смеющийся над моей дремучестью свет софитов, прыгающий по трясущимся локонам.

– Это миф, – заявляют они. – Инструмент общественного давления. Не более того. – Алиса замолкает, прищуриваясь, будто смотрит в прицел. И продолжает невозмутимо расстреливать мои привычные убеждения: – Да и потом. Можно годами заниматься исключительно анальным сексом. И с точки зрения устаревшей морали оставаться девственницей. А как называть женщину, которая каждый день пихает в себя вагинальные шарики? И при этом ни с кем не ложится в постель. Тебе не кажется, что в этой концепции что-то не складывается?

– Я… – открываю рот только для того, чтобы не молчать как идиот. Признаваясь: – Не знаю. Никогда об этом не думал.

– Конечно, – обвинительно щурятся насмешливые глаза. – Ты принимаешь уже готовую картину мира, чтобы не рефлексировать. Так чем, говоришь, ты занимаешься? – снова осведомляются они, не оставляя выбора.

И я, потупившись, пересказываю ей историю своих мытарств. Жалуюсь на Королёва, описываю типичный рабочий день, упоминаю, как бессовестно обманутые клиенты меня проклинают, а я обещаю им разобраться с ошибками на складе. В конце концов исповедуясь бездне, смотрящей с алчным любопытством.

– Я хочу уйти.

– И что тебе мешает? – усмехается она одним уголком губ.

– Знаешь, сколько я искал работу? Столько мест оббегал – никуда не брали. Да даже сейчас иногда смотрю вакансии. А там всем нужен либо опыт, либо профильное образование. Или и то и другое.

– А кто ты по специальности?

– Да никто. – Во мне вспыхивает тоска. – Я даже первый курс не закончил. Вот и что мне остаётся? Полы мыть? Продукты в «Магните» раскладывать? А жить на что? Машину заправлять? – Я чувствую, как сознание снова обволакивает вязкая муть безысходности, и предупредительно замолкаю, чтобы не позволить себе в очередной раз впасть в отчаяние. Только не здесь и не сейчас.

Алиса не отвечает. Лишь запрокидывает голову и произносит что-то туманное, будто обращаясь к раболепно немым стенам:

– Делай что изволишь – таков весь закон.

Я непонимающе оборачиваюсь.

– Алистер Кроули, – снисходит до пояснения она. – Его слова. Из «Книги Закона».

– Я… не знаю, кто это.

– Чёрный маг, оккультист. И просто интересный человек. – Губы её трогает бледная тень улыбки.

– А ты веришь в магию?

– Смотря что имеется в виду, – покровительственно отзывается Алиса. – Если вызовы дьявола, ритуалы с петухами и менструальной кровью для приворота, то нет. Магия – это прежде всего самопознание и направленная воля. Очень мощный механизм.

У меня идёт кругом голова. К теологическим разговорам я оказался явно не готов. Религия и философия всегда были теми областями, к которым я не испытывал ни малейшего интереса. Лучше жить насущным, решать сиюминутные проблемы, а не задаваться вопросами о происхождении мира и таинствах бытия. Потому что, в конце концов, это не имеет никакого отношения к реальности, в которой ты вынужден существовать.

Но Алиса уже забывает предыдущую мысль. Оборачиваясь, она с дьявольски обольстительной улыбкой распоряжается:

– Сделай для меня кое-что.

– Всё что угодно, – не задумываясь выпаливаю я. И только после этого решаюсь уточнить: – А чего ты хочешь?

– Иди сюда, – требуют бритвенно-острые ногти. Заставляя меня подняться и сделать неловкий шаг. – Сядь, – стучат они по диванной обивке. И я робко опускаюсь, опасаясь подвинуться ближе.

Алиса сама тянется ко мне, обхватывает ледяными пальцами шею, ласкает волосами щёки. Проведя мокрым языком по губам, наклоняется к моему уху, обжигая его шальным шёпотом. И слегка хриплый голос её щекочет голову изнутри, окутывает сознание сладким дурманящим маревом. Меня бросает в экстатическую дрожь.

Но блаженство тут же сменяется цепким ужасом, когда я разбираю услышанное.

– Нет! – умоляю, сбрасывая колдовское наваждение, вжимаясь в диванную спинку. – Я не могу!

– Ты сказал «что угодно», – безжалостно напоминают влажные губы, блестящие в свете софитов. Отчего кажется, будто Алиса только что испила крови.

– Да, но… так нельзя, это… это…

Она снова прижимается к моему уху. Почти касаясь языком, опаляет кожу горячим дыханием. Поднимая во мне трепетное возбуждение, смешанное с леденящим страхом. Искушая невозможным, обещая немыслимое. И я молюсь, чтобы эта сладостная пытка никогда не кончалась и голос Алисы продолжал отдаваться в моей голове.

Но она уже равнодушно отстраняется.

– Хочешь? – спрашивает вслух, заглядывая мне в глаза, проводя кончиками ногтей по подбородку. – Принеси доказательства. Чтобы я видела.

* * *

На работу я иду как на собственную казнь. С тягостными муками нажимаю на домофоне «9-8-7-6» и, когда железная дверь пригласительно распахивается, ещё долго не решаюсь переступить порог. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я не перешагиваю через ступени, как делаю всякий раз, если боюсь опоздать. А, наоборот, последовательно встаю на каждую, чтобы отсрочить наступление неизбежного. Потому что, когда я зайду в кабинет и надену наушники, деваться будет уже некуда.

Вот бы второй этаж никогда не кончался… Я нащупываю в кармане пропуск, чувствуя, как взмокшие пальцы скользят по пластиковой поверхности карты. Вот бы не сработала! Но ступени переходят в площадку, система считывателя выдаёт одобрительный писк, и мне приходится сделать шаг в безмолвный коридор, где меня встречают часы, чьи стрелки показывают без пяти минут девять, – и всевидящий Королёв под ними.

– Ну, неужели, – тут же раздаётся ехидный голос. По отвратительной привычке наш самодур караулит подчинённых, несмотря на то что каждый вход-выход фиксируется системой и можно с лёгкостью посмотреть, кто в какое время переступил порог, когда ушёл на обед, сколько минут и секунд провёл в курилке, а потом кошмарить полученными данными весь офис. Но Королёву этого мало. Ему требуется застать нарушителей рабочего порядка прямо на месте преступления, схватить их ещё тёпленькими, пока они и сами не забыли о совершённом грехе, и от души отчихвостить, выступив гласом совести и корпоративной морали. – Неужели спящая красавица явилась вовремя! – Он по-старушечьи всплёскивает руками. И, потрясая пальцем-сосиской, с грозностью Бабы-Яги предупреждает, как маленького ребёнка: – Смотри мне!

Настроение у него, что ли, сегодня хорошее? Дай-то бог.

Тягостно вздохнув, я толкаю дверь кабинета, на которую кто-то приклеил распечатку с обалдевшим котом Саймона, держащим возле уха телефон. Невольно у меня растягиваются губы. Так метко и лаконично наш отдел ещё никто не характеризовал.

– Слушайте, кто кота повесил? – говорю. – Идея – огонь.

– Я, – с гордостью отзывается Мишаня Тарасов, сидящий один-одинёшенек в пустом кабинете. – У меня Танька его обожает, часами смотрит. А я сам вчера как увидел эту мину, так сразу про нас подумал. Нравится? – приосанивается он, поправляя очки, сползшие на нос. – Мне – очень!