Мира Тернёва – Тиамат (страница 10)

– Пей.

Зажмурившись, опрокидываю в себя джин, и он охватывает жгучей горечью рот, опаляет горло, ударяет в нос терпким запахом хвойного можжевельника, отчего я принимаюсь глупо размахивать руками и тяжело дышать.

Алиса смеётся и снова неумолимо прижимает горлышко бутылки к краю стакана. Льёт на дно прозрачную духмяную жидкость, взглядом приказывая мне выпить и эту порцию. А потом ещё одну.

Я молча повинуюсь. Спирт раз за разом обжигает глотку, ударяет в голову, окутывает сознание вязким алкогольным маревом. И духота размазывает красный свет барных ламп.

– Как там тебя зовут? – спрашивает голос откуда-то издалека, из-за туманной стены. Я протираю глаза, глядя на Алису в упор. Медленно открываю рот, принимаясь шевелить налившимся тяжестью языком. Но она уже не слушает, отвернувшись. Мои слова тонут в оглушающем рёве однообразно ритмичной музыки, похожей на автоматную очередь.

– А где работаешь? – снова обращается Алиса, и я угадываю её беззвучный вопрос лишь по шевелению губ.

– Я… – начинаю, но с сомнением замолкаю, смутно вспоминая, что, кажется, о чём-то таком мы уже говорили. Или нет? – Я оператор в интернет-магазине. Мы продаём…

Она кивает, и я, внезапно охваченный горькой досадой, с горячностью продолжаю:

– Да ничего мы не продаём! Ничего, понимаешь? – Я сам тянусь к стакану. – А деньги… деньги получаем. – Опрокидываю содержимое в рот. Уже не зажмуриваясь, почти не чувствуя обжигающего привкуса на губах. Глотая легко, как воду.

Чёрные дурманящие глаза напротив вспыхивают заинтересованным блеском.

– Ты думаешь, мне это нравится? – обижаюсь, находя в этих глазах одобрение. – Не-е… Я их всех ненавижу. Клиентов. Коллег. Королёва. О-о… – И образ багрового, перекошенного от ярости тупого лица отчётливо вспыхивает в памяти. – Королёв – он же был один из нас. Понимаешь? Сидел в соседнем кабинете, заявки принимал. Потом… – откручивая крышку бутылки, я наполняю стакан, – потом кто-то из старших уволился. И Королёва, это самое, заз… назначили, во. А он решил, что самый умный. И всё. Стал с нами как с говном… – Я замолкаю, задумавшись. – Да не, на говно хотя бы не орут, – выдаю глубокую философскую мысль. – Его просто не замечают. Вот как ты меня. Да, Алиса?

Она с недоумением приподнимает брови.

– Не-не, я не обижаюсь, ты не подумай, – продолжаю пламенный монолог. – Ну да, наговорил ерунды. Но это ж не со зла. Напридумывал чего-то, а кто виноват? Сам идиот. Да. – И меня охватывает острая желчная ненависть к себе. – Конченый кретин, ничтожество. Кто я? Говно и есть. И ничего не говори! – принимаюсь махать руками, когда алые губы приоткрываются. – Я знаю, что это так. Ты ж посмотри на меня. Ни квартиры, ни машины – ведро с болтами. Ни работы нормальной. Ни бабы. – Я снова наполняю стакан. – Знаешь, что сказала мне Нина, когда уходила? Что я идиот, – трясясь от нервного смеха, делаю глоток, проталкивая вставший в горле ком. – А было это… я даже не помню когда. Курсе на первом. И всё. Больше никого не было. У меня же на лице написано, – хлопаю себя по лбу, – что я убожество. Понимаешь? Огромными такими буквами: «У-БО-ЖЕС-ТВО». Да ты и сама их видишь. Все видят. Алиса… – зазывным полушёпотом спрашиваю я, подаваясь вперёд, вспоминая о давно терзающей мысли, – почему ты согласилась встретиться?

Но она лишь равнодушно, беспощадно молчит.

– Зачем? – как побитая собака, скулю я, в изнеможении опуская голову на вытянутую, лежащую на стойке руку. – Что ты наделала? Жил бы как раньше. Понимаешь? Своей убогой жизнью. А теперь… – я в который раз отвинчиваю крышку, припадая губами к горлышку, – уже не хочу. Не могу-у-у, – взвываю, снова роняя голову на стойку.

Алиса вынимает из моих рук бутылку и наполняет стакан – на этот раз уже свой.

– Как подумаю, что в понедельник на работу… – вспоминаю с безнадёжной горечью, и меня передёргивает. – Аж блевать охота. – И убеждённо объявляю: – Мы будем гореть в аду. Всем офисом. Знаешь, какие мы мрази? Я говорил?

Не дожидаясь ответа, продолжаю:

– Весной нам позвонила женщина. Пенсионерка. Мы тогда продавали швейные машинки. Ну, как обычно: акция, распродажа, два часа до закрытия… – Я выпрямляюсь, чувствуя, как в голове неожиданно проясняется. – Позвонила и стала спрашивать, что за машинки. Хорошие, говорю, немецкие. Ну, сайт производителя открыл и оттуда параметры зачитываю… Она долго меня держала. То одно, то другое спрашивала. У неё то ли дом сгорел, то ли квартира. А делать, говорит, что-то надо. Вот и решила шить. На последние деньги хотела машинку купить. И я продал, – исповедуюсь, глядя в немигающие чёрные глаза. – Продал ей эту машинку. Не знаю, что там пришло в итоге. Она не звонила. Ну, или звонила, но уже не мне… За такое горят в аду, да? – помолчав, умоляюще вопрошаю немую пустоту.

Которая отзывается с неожиданной безмятежностью, дыша мне в лицо горьким можжевельником:

– Хочешь коктейль?

– Коктейль? – глупо смаргиваю я. – Ну, не знаю, может, если только… – И замолкаю, пытаясь решить, какой именно. «Дайкири»? «Манхэттен»? Когда-то мне нравился «Б-52», но в последний раз я пил его так давно, что уже не помню вкуса…

Впрочем, Алиса отказывается узнавать, чего я на самом деле хочу. Она встаёт, хватая со стойки сумку-клатч, на ходу бросая небрежно нетерпеливое:

– Всё, поехали.

Мне ничего не остаётся, кроме как повиноваться.

II

. Верховная Жрица

Вязкое алкогольное марево сопровождает меня всю неделю. Словно каждый день, открывая налитые тяжестью глаза, я тянусь к невидимой неиссякаемой бутылке джина. Но меня не мутит от собственного общества, не хочется выбраться из осточертевшей, охваченной зудом стыда кожи, как бывает каждый раз, когда я напьюсь. Напротив, мною владеет удивительная окрыляющая лёгкость.

Потому что Алиса благодушно позволяет мне остаться ночевать на кухонном диване. И, свернувшись в клубок, как котёнок, уткнувшись носом в пахнущую можжевельником обивку, я впервые в жизни понимаю, что по-настоящему счастлив. Здесь и сейчас.

Даже не испытываю ни удивления, ни разочарования, когда глубокой ночью, часа в три, она неожиданно поднимает меня, объявляя строптивое:

– Уходи. – Выставляя за порог прежде, чем я успеваю натянуть ботинки и набросить на плечи куртку.

Я стою босиком на холодном плиточном полу в сонной подъездной полумгле перед немилосердно захлопнутой дверью, но по телу разливается упоение. Потому что я знаю: Алиса позволит мне прийти снова.

Прийти и преданно уснуть на кухне под мерное перестукивание стрелки часов, неуклонно отсчитывающей время до моего ухода, впасть в блаженное, почти пьяное забытьё. Пробудиться засветло, бесшумно собраться, дабы не потревожить её сна, и тенью выскользнуть за дверь – чтобы вернуться в прежний тягостно рутинный мир, где нужно перезванивать клиентам, принуждать их выкупить заказанный товар, убеждать в гарантии качества пустоты. Там, в этом мире, Королёв требует беспрестанно генерировать идеи для заполнения новых, только что созданных сайтов-однодневок.

И орёт, потрясая бумагами и брызжа слюной:

– Ты совсем опиздоумел?!

Я с неохотой поднимаю голову, отрываясь от собственных мыслей.

– А?

– Подъём, принцесса! – тут же скалится он, обнажая жёлтые зубы. – Двадцать заявок со вчера! – Но его слова с трудом долетают до меня сквозь вязкую пелену. – Двадцать, мать твою! А ты чё делаешь? Хуи пинаешь?!

– Да откуда? – неверяще бормочу, открывая окошко с программой, глядя на спускающийся через весь монитор хвост непринятых обращений. Странно… – Быть не может, всё же разбирал.

– Да чё ты мне паришь-то?! – ещё сильнее ярится Королёв. – Я что, не вижу? Совсем уже охамели! Сидят в открытую пиздят!

– Правда разбирал, – говорю, поджав губы, обидевшись на несправедливо выставленное обвинение, которое к тому же вынуждены выслушивать коллеги. – Вчера. Когда Юля ушла.

Королёв изумлённо округляет глаза, а потом принимается хохотать, отчего подбородки его трясутся, как кожистые наросты на бороде у индюка.

– Вчера?! – вопит он так, что смех, доносящийся из соседнего кабинета, испуганно утихает. – Юля отпрашивалась три дня назад! У тебя совсем крыша поехала? Ты на даты-то смотри!

Я снова поднимаю затуманенный взгляд на монитор. Путаясь, блуждая в хитросплетениях ничего не означающих цифр: девять, десять, одиннадцать…

Двенадцать. Кухонные часы бьют полночь, и я понимаю, что волшебству приходит конец: карета обращается в тыкву, а расположение Алисы – в прежнее бессердечие.

– Ключи, – требует ослепляющий белёсый свет софитов, рассеявший марево дремоты. – Я уезжаю.

Мне остаётся лишь смиренно потянуться к карману, в котором позвякивает брелок в виде пентаграммы. Алиса нетерпеливым рывком выхватывает ключи от машины из моих ослабших рук, едва не полоснув остро заточенными ногтями по запястью.

– Вставай, – непреклонно приказывают хищные кроваво-алые губы. И я на ватных ногах поднимаюсь, пошатываясь, выхожу в коридор. Едва коснувшись дверной ручки, в надежде оборачиваюсь, умоляя:

– Я зайду ещё?

– Не сегодня, – обдают могильным холодом жестокие губы. День растянулся на целую вечность и не закончится никогда. А значит, мне больше не позволят опуститься в душную темноту салона «Тойоты», свернуться в клубок на кухонном диване, провалиться в сладкое небытие под похоронный марш стрелки часов. В отчаянии я хватаюсь за наличник двери, чтобы продлить мгновение, задержаться в присутствии Алисы хотя бы на секунду. Потому что стоит мне выйти за порог, как мир изменится, поблёкнет, превратится в вязкий муторный сон, которому не будет конца.