Мира Тернёва – Тиамат (страница 7)

Но, оказавшись на улице, не могу уйти. Ещё долго как зачарованный обхожу по кругу колдовской дом, отыскивая взглядом окно Алисы. Спит ли она? В одиночестве допивает вино? Или, может быть, уже набирает номер кого-то ещё, кто бы так же смиренно составил ей компанию? Кого-то, кто не найдёт в себе сил отказаться.

Я с изнеможением опускаюсь на скамейку, под беззвёздное, равнодушно тёмное небо. На горизонте расплывается ярко-жёлтый свет, исходящий от пафосных, по словам Алисы, муравейников. Мои налитые усталостью глаза наконец измученно закрываются.

I

. Маг

– Ну что это за наглость за такая, а? – раздаётся сквозь пелену сна скрипучий старушечий голос. – Что ты тут лежишь? Вот что ты тут лежишь, сволочь поганая?

Медленно я размыкаю веки, не сразу понимая, в чём дело. Глаза слепит брезжащий свет утреннего солнца. Я потягиваюсь и обнаруживаю, что унизительно, как бездомный бродяга, проспал всю ночь на деревянной скамейке возле дома Алисы. А надо мной грозно возвышается сварливая старуха, которая держит на поводках четырёх косматых собак с жадно высунутыми языками. Причём каждая кажется страшнее и грязнее другой.

Меня передёргивает – не то от утреннего холода, не то от собственных воспоминаний.

– Иди отсюдова, – не унимается собачница. – По-русски не понимаешь, шо ли? Ты ж глянь, а… Что ты зыркаешь, пиздоплюй? – переходит она на дивный культурный жаргон. – Уходи, кому сказано! Налижутся и валяются по лавкам… Дома у себя валяйся! – С этими словами негодующая старуха замахивается клюкой, с глухим стуком опуская её на дощечку в паре сантиметров от моей головы. – Алкашня дрочливая… – с брезгливостью указывает она на расплывшееся подростковое пятно на моих тонких брюках.

Я поспешно вскакиваю, но бросаться в словесную баталию не тороплюсь. Жизнь с Тамарой Георгиевной научила меня одной премудрости: не лезть на рожон. Не вставать в позу, не вступать в спор. Всё равно доказать что-либо полоумным людям невозможно. Куда проще согласиться со всеми мыслимыми и немыслимыми обвинениями и отойти от греха подальше.

Поэтому я пячусь к крыльцу дома Алисы. Шея, затёкшая во время сна на неудобной скамейке, мучительно ноет.

– Думаешь, я рожу твою поганую не запомнила? – несётся мне вслед неугомонное. – Запомнила-запомнила! Покажись только – таких пиздюлей отвешу! Будешь знать, как по лавкам мудя разваливать!

Собачья свора заливается одобрительным лаем, пока я торопливо тяну на себя железную дверь, которая – о чудо! – вместе с выходящей наружу незнакомкой в конце концов поддаётся, впуская меня в невозмутимую прохладу подъезда. Не помня себя, не дожидаясь лифта, я взлетаю по широкой лестнице на четвёртый этаж. С непонятной муторной надеждой вжимаю кнопку звонка.

Нужная дверь не спешит открываться. А когда наконец недоверчиво распахивается, я не сразу узнаю Алису, стоящую в проёме. Болезненно-бледная, в свободном чёрном пеньюаре, сквозь который проглядывают капли сосков, она тягостно зевает и непонимающе хлопает ненакрашенными ресницами.

– Ты кто?

Я поражённо молчу, и медленно мутный взгляд её проясняется, озаряясь узнаванием. Бледные бескровные губы смешливо растягиваются, выплёвывая брезгливое:

– А-а-а… этот.

Её слова унизительной пощёчиной обжигают моё самолюбие, и во мне впервые с исступлением вскипает непереносимая, почти детская обида. Пеленой застилающая глаза, наполняющая вязкой горечью рот, она выплёскивается через край:

– Не помнишь? – задыхаясь от возмущения, сжав кулаки, спрашиваю я. И гневное эхо, как мяч, отскакивает от стен. – Забыла, да? Забыла, как я весь день скакал перед тобой на цырлах? Как последний кретин! Тебе плевать!

Алиса не говорит ни слова, наблюдая за этой сценой со снисходительным любопытством. А я не могу остановиться, меня несёт:

– Иди ищи других идиотов! Да, давай ищи! Пусть ползают перед тобой! Ты ведь так это любишь! Любишь, когда у тебя в ногах валяются. А я не буду! Слышишь? С меня хватит! Пошла ты! Шлюха, – добавляю с желчной оттяжкой, с упоённым восторгом самолюбования. И, довольный собой, разворачиваюсь и делаю шаг обратно к лестнице. Чтобы услышать нескрываемый бесстыдный смех, опаляющий спину, жгучей болью сводящий лопатки. Я чувствую, как кровь приливает к голове, в бешенстве оборачиваюсь, намереваясь высказать ещё что-нибудь. Но встречаю лишь равнодушно молчаливую закрытую дверь.

– Плевать, – говорю ступеням, сбегая вниз.

– Да чёрт с тобой, – на ходу бросаю подъездной двери, толкая её и оказываясь на улице.

– Не больно-то и хотелось, – отмахиваюсь от утреннего солнца, как от назойливой мухи.

С этой Алисой я едва не забыл, что пора ехать на работу. Сколько там времени? Стоит торопиться или можно неспешным шагом прогуляться до метро? Я ощупываю барсетку в поисках телефона, когда взгляд мой вдруг натыкается на расплывшееся срамное пятно на брюках, о котором я уже успел забыть.

Твою-то мать! Какой позор! Как в таком виде можно показаться на людях? Нет, придётся сперва заехать домой и переодеться. Надеюсь, времени хватит. Или не хватит? Я наконец достаю телефон и зажимаю боковую кнопку включения – экран вспыхивает белизной, с предательской точностью показывая половину девятого. Обречённо я вздрагиваю, когда представляю, с каким перекошенным, раскрасневшимся от гнева лицом заявится к нам в кабинет Королёв, стоит мне переступить порог конторы хотя бы парой минут позже девяти ноль-ноль. Они давно грозятся ввести штрафы за опоздание. И чувствую, мой несвоевременный приход станет последней каплей, переполнившей чашу корпоративного терпения.

Ладно, делать нечего, поеду так. Прикроюсь барсеткой, как-нибудь досижу до конца рабочего дня. Всё равно под столом не видно. Никто не заметит.

И, кажется, в самом деле не замечают. Во всяком случае, когда я, взмыленный, взлетаю по лестнице на третий этаж и распахиваю дверь кабинета ровно в девять утра, стыдливо прижимая барсетку к паху, никто даже не смотрит в мою сторону. Юля и Алёна, по утреннему обычаю, проходят перед работой нелепые психологические тесты из разряда «какой ты сегодня хлеб?» и «кто ты из „Секса в большом городе“?». В шутку – а может, и нет – утверждая, что результат составит портрет типичного сегодняшнего клиента. Мишаня Тарасов скрупулёзно роется в рюкзаке, откуда с бережностью вынимает йогурт, яблоко и злаковый батончик – низкокалорийную печаль вечно голодного диетика. Замечая меня, он поднимает взгляд, дружелюбно сверкая толстыми стёклами очков.

– О, здоро́во, старик.

– Привет. – Я в изнеможении опускаюсь на стул, переводя дыхание после забега по широкой лестнице.

Тарасов зябко кутается в растянутый пуловер – на дворе уже июнь, а он по-прежнему ходит в зимне-весенних свитерах, то и дело жалуясь, что в кабинете холодно, хотя от духоты не спасает ни настежь открытое окно, ни полудохлый вентилятор без одной лопасти, слёзно выпрошенный у рекламщиков. Которые, между прочим, выбили у начальства кондиционер – Королёв посовещался в «Телеграме» со старшими, и всемогущие боги, которых никто никогда не видел в лицо, милостиво дали добро. Ещё бы: пиарщики, эсэмэмщики и таргетологи – конторская элита. Это они, а не мы – вшивые операторы, – делают всю прибыль. Именно их усилиями наскоро состряпанные красочные баннеры наводняют сайты в опрометчиво не прикрытых щитом «Адблока»2 браузерах, всплывают в новостных лентах соцсетей. И малоопытные пользователи интернета – наша золотая жила, – у которых ещё не выработалось нутряное отвращение к нарочито броской, вызывающе пёстрой рекламе, попадаются на удочку.

– Королёв сказал, ты болеешь, – с набитым ртом, как хомяк, говорит Тарасов, тщательно пережёвывая яблоко.

– Я? – непонимающе оборачиваюсь. Но тут же спохватываюсь, вспоминая собственную легенду: – А, да это пицца… Так живот скрутило, думал, сдохну.

– Значит, хорошо, что я не ел, – утешается несчастный голодающий, запивая яблоко обезжиренным йогуртом. И в кабинете снова повисает тишина.

Всё изменится, когда придут Женя и Илья – неугомонные весельчаки. На местах их ещё нет, хотя у Тимофеева стоит на столе чашка с дымящимся кофе, а машина Сопшина добропорядочно припаркована во дворе. Видимо, опять ушли в курилку. Эти двое придерживаются девиза «всё что угодно, лишь бы не работать». Древнее предание гласит, что, если раз в тридцать минут бегать в уборную, раз в час уходить на перекур, а в перерывах между этими увлекательными занятиями спускаться на второй этаж и обсуждать с другими менеджерами козлов-клиентов, день будет проходить быстрее и обязанностей станет втрое меньше.

Королёв, впрочем, так не считает и, влетая в кабинет, размахивая бумагами, с порога орёт:

– Биба и Боба, два долбоёба! Где они опять шляются?!

– Курить ушли, – скучливо отзывается Алёна, потирая бровь, в которой поблёскивает металлическое кольцо. Клацая мышкой, она на автомате продолжает заполнять графы в очередном опроснике, не обращая внимания на вопли Королёва. Все давно по большей части воспринимают их неотъемлемым элементом интерьера. Конечно, лишь в том случае, если причиной этой истерики не являешься ты сам.

– Кури-ить, – со злорадным блеском в глазах протягивает тот, поправляя галстук – он один на весь офис с павлиньей гордостью носит костюм, едва не расходящийся по швам на выпирающем животе. – Ага. Ну конечно, куда ж ещё. Я щас эти бычки в жопу им запихаю, – делится он сокровенной мечтой.