Мира Тернёва – Тиамат (страница 6)

Но Алиса опускает уже было занесённый над головой меч. Тянется к пачке «Парламента», которую я купил вчера, и, подцепив острым кончиком ногтя сигарету, вынимает её из тесноты упаковки. После чего обхватывает жадными губами, оставляя на фильтре кровавый след помады, достаёт из бардачка зажигалку. Облизывает пламенем кончик.

– Ну, чего сидишь? – с пленительной полуулыбкой, в прежней томительной вальяжности забросив ноги на приборную панель, мурлычет она, выдыхая струйку горького белёсого дыма мне в лицо. Отчего я едва сдерживаюсь, чтобы не поддаться дьявольскому соблазну попросить сигарету. – Поехали уже.

«Тойота», урча заведённым мотором, трогается с места.

Осоловелый после бессонной ночи и пережитых за день потрясений, я невидящим взглядом смотрю на мелькающую рябь дорожных полос, не решаясь спросить, куда Алисе вздумалось поехать на этот раз. Но она заговаривает сама:

– Мне нужно кое-что забрать.

Запоздало снисходя до пояснения:

– В другой стороне.

Я колешу по городу уже часа три, пробираясь путаными лабиринтами к неведомому, несуществующему Минотавру. Останавливаясь перед налитыми кровью глазами светофоров, пережидая вечность в пробках, повинуясь приказам регулировщиков, заглушая «Тойоту» и заводя её вновь.

В конце концов, когда Алиса в очередной раз возвращается с новым поручением, объявляя следующую точку бесконечного маршрута, я не выдерживаю. Накопившееся изнеможение выплёскивается в нервную дрожь и отчаянную мольбу о пощаде:

– Но я же не шофёр!

Она смеряет меня снисходительным взглядом и, сардонически улыбаясь, облизывает губы.

– А кто тебя просил?

И мне нечего возразить. Некого обвинить в безотказности и подобострастии, кроме себя. Я сам надел на шею рабский чокер и протянул Алисе руки, чтобы она заключила их в кандалы.

– Куда? – в смирении переспрашиваю без надежды на ответ.

– В «Каудаль», – снисходительно повторяет она. – В винный магазин. – И с неожиданным милосердием впервые за день диктует точный адрес.

Где я с трудом нахожу свободное парковочное место, втискиваясь между «Тианой» и «Таурусом». Проводив Алису взглядом до арочных ворот, в бессилии опускаю голову на руль, проваливаясь в вязкую, как кисель, спасительную дрёму. Мне мерещатся кроваво-красные губы, улыбающиеся из сотен тысяч раздроблённых на осколки зеркал. Губы, беспощадно шепчущие:

– Прямо. Налево. Направо до поворота.

Обличительно смеющиеся над моей беспрекословностью:

– Поехали.

И я, вздрагивая, испуганно выпрямляюсь.

– Поехали, говорю, – уже наяву командует Алиса, укладывая под ноги бумажный пакет, в котором в лучах садящегося солнца блестит зелёное бутылочное стекло. – Домой, – в последнем жесте сострадания, устало потягиваясь, добавляет она.

* * *

Дом встречает нас уже знакомыми, строго глядящими воротами, ухоженными дорожками, мощёными тротуарами и рядами припаркованных автомобилей. «Тойота», помаргивая фарами, утомлённо замирает.

– Ладно, – говорит Алиса, поднимая пакет и открывая дверь, впуская в душный разогретый салон прохладный вечерний воздух, – припаркуйся и поднимайся, – невозмутимо бросает она вместо прощания, касаясь каблуком асфальта.

И меня охватывает пугливый ребяческий восторг. Я с сомнением сжимаю руль, отказываясь поверить в услышанное. Она в самом деле зовёт меня к себе? Открывает тайну бытия, позволяет переступить порог сокровенного? Удостаивает небрежным интересом?

– Не строй иллюзий, – покровительственно отзывается Алиса, словно прочитав мои мысли. – Я купила вина. Хочу его выпить. Посидишь, потом уйдёшь, – мимоходом сообщает она, хлопая дверью. Не оставляя мне выбора, тут же забывая о моём существовании.

И не вспоминает даже тогда, когда бесшумный зеркальный лифт распахивает прохладную пасть, чтобы впустить нас. В четырёх измерениях отразить равнодушную, жестокосердную дьяволицу и взволнованного помятого идиота с двухдневной щетиной.

Алиса не видит меня, когда с хозяйской непосредственностью открывает тяжёлую дверь и шагает в полумрак квартиры, растворяясь в нём. Отточенным изящным движением она стягивает туфли, с обманчивой беззащитностью ступая босыми ногами по кафельному полу. Я стою поодаль, на лестничной площадке, вжавшись в стену, не решаясь без позволения пошевелиться. Но Алиса по-прежнему не вспоминает обо мне, и, преодолев сомнение, я робкой тенью шмыгаю за ней, осторожно закрывая дверь, чтобы не потревожить чужой покой. Оставаясь призрачным гостем в незнакомой полумгле.

– Я не поеду, – негодует темнота где-то невдалеке, отзываясь на телефонный звонок, – заняться мне, что ли, нечем? Он умер, – с усмешкой напоминает она, – умер, и ему уже всё равно, приеду я или нет. Нет, души не существует. Ты манипулируешь пафосными понятиями, чтобы мне стало стыдно.

Неожиданно вспыхнувший свет софитов ослепляет меня, и я, как преступник, пойманный во время кражи, отшатываюсь к стене. Алиса, плечом прижимая телефон к уху, опускает на барную стойку салфетку. Вонзает острый блестящий край штопора в пробку.

– Ты идиотка, – говорит она, откупоривая бутылку. В широкий сверкающий бокал льётся тёмное, как кровь, вино. Обхватив длинными тонкими пальцами ножку, постукивая ногтями по стеклу, Алиса жадно припадает к ободку. И, сделав глоток, облизав ненасытные губы, безжалостно отрезает: – У меня всё хорошо. Не звони мне больше.

После чего с брезгливостью бросает телефон на стол и, по-прежнему не замечая моего присутствия, выплывает в коридор. Зажигает свет в комнате, по мягкому светлому ковру проходит к письменному столу. Я, как покорная собака, тянусь следом. Не решаясь опуститься на широкую кровать, застеленную серо-чёрным покрывалом, присаживаюсь на самый край кожаного кресла в углу комнаты, по-ученически кладу ладони на колени.

С кем она говорила? С матерью? Сестрой? Подругой? Могут ли у Алисы вообще быть друзья? Способна ли она любить кого-то, кроме себя?

Я опасливо оглядываюсь по сторонам. Со светлых стен на меня смотрит строгая пустота: здесь нет ни картин, ни фотографий, ни часов. Ничего, что могло бы рассказать о пристрастиях или воспоминаниях Алисы.

Она, поставив бокал, опускается в глубокое начальническое кресло, вытягивает ноги на стол, обнажая белую полоску оголённого бедра, не обтянутого чулком. Поднимает крышку ноутбука и касается клавиатуры кончиками ногтей. Глаз веб-камеры послушно пробуждается от сна, вспыхивая любопытствующим ярко-синим светом. Багровые губы растягиваются в пленительной удовлетворённой улыбке.

Алиса, поведя плечами, позволяя кардигану свободно соскользнуть с рук, сбрасывает его на пол, оставаясь в коротком чёрном платье на узких бретельках. И касается кончиком хищного языка края бокала. Неторопливо пригубливает вино, с наслаждением сомелье растягивая вкус. Затем делает ещё один глоток, уже нетерпеливый, жадный – и отставляет бокал.

Она проводит ладонью по бедру и скользит длинными тонкими пальцами в темноту платья. Со змеиной ловкостью высвобождаясь из белья, как из ненужной кожи, роняя его на ковёр. Открывая всевидящему глазу веб-камеры – не мне – бесстыдно разведённые бёдра.

Я чувствую, как на лбу выступает испарина и капля пота стекает по виску. Но не могу поднять руку, чтобы смахнуть её.

Алиса открывает ящик стола и достаёт оттуда стеклянный фаллос с рельефным кончиком. После чего с алчной распутностью проводит им по влажному языку, обхватывает губами, оставляя на поверхности кроваво-алые следы. И в штанах моих умоляюще дёргается член. А она, не осеняя меня вниманием, принимается отдаваться всему миру. Не позволяя никому прикоснуться к горячей коже, почувствовать мягкость пряных губ, просунуть руку в липкую влажность похотливо распахнутых бёдер. Не допуская к себе никого – кроме стеклянного фаллоимитатора.

Милостивее было бы убить меня.

Я не хочу ничего, лишь упасть на колени и подползти к ней, умоляя позволить стать одним из сотен молчаливых наблюдателей. Но не могу даже пошевелиться. И, как неудачнику, не успевшему купить билет в первые ряды, мне безмолвно разрешают с вороватым наслаждением смотреть спектакль из самого дальнего угла комнаты.

Охваченному томительной дрожью вуайериста, следить за тем, как стеклянный фаллос исчезает в манящей тесноте напряжённо сведённых бёдер, как длинные пальцы скользят по взмокшей коже. Я неотрывно смотрю на пульсирующий в чёрных локонах, разметавшихся по плечам, возбуждённый свет. Замечая, как ненасытные губы зазывно размыкаются и напрягаются обтянутые чулками колени. Алиса надсадно стонет, запрокидывая голову. Кончает-кончает-кончает, упираясь ладонями в изголовье кресла. А потом в блаженстве обмякает, тяжело, напряжённо дыша, не находя сил захлопнуть крышку ноутбука.

В изнеможении сбрасывает ноги со стола, слегка касаясь бокала с недопитым вином, отчего тот, потревоженный, недовольно звенит. Я вздрагиваю в кресле, не зная, куда деться: то ли сильнее вжаться в спинку, слиться с ней, то ли подняться и уйти. И неожиданно постыдно изливаюсь семенем в собственные штаны. Чувствуя, как по брючной ткани медленно расползается липкое пятно неудержимого позора.

Алиса слегка поворачивает голову – впервые с недовольством вспоминает о моём существовании. С её бессильных губ шёпотом срывается неумолимое:

– Пошёл вон.

Я поднимаюсь и на негнущихся ногах покорно иду к двери, опасаясь оглянуться на пылающие огнём глаза и повторить судьбу Лотовой жены.