Мира Тернёва – Тиамат (страница 5)

Меня охватывает испепеляющее пламя стыда. Хорошо, если после всего случившегося Алиса позволит мне остаться в живых. Наше знакомство было ошибкой. Чудовищной, ужасающей фантасмагорической оплошностью. И мне нечем искупить свою вину, нечего принести в жертву, кроме собственной свободы. Я отвезу Алису куда угодно – хоть на край мира, хоть в преисподнюю, из которой она вышла. Сделаю всё, что придёт ей в голову. И не стану сопротивляться. Даже если она захочет вспороть мне горло, чтобы напиться крови.

С этими мыслями я, миновав вереницу светофоров, выруливаю на кольцевую.

– Дальше вниз, – с былым равнодушием сообщает Алиса, уткнувшаяся в телефон.

И я послушно направляю «Тойоту» по обозначенному маршруту.

– Если ты никуда не спешишь, – тишину вновь нарушает ледяной голос, – можешь ехать и помедленнее. Но меня ждать никто не будет.

Я беспрекословно прибавляю скорость.

– Разве у тебя клиенты не записаны?

– Я сегодня не работаю.

– Нет? – удивляюсь. – А куда же мы тогда едем? – Не рассчитывая на ответ от безразличной пустоты.

– Дальше, – повторяет она. – Дальше, дальше… Всё, здесь останови, – ставит наконец Алиса финальную точку пути, опуская ноги.

Я хочу напомнить, что тут шестиполосное движение, а мы в крайнем левом ряду и останавливаться негде, за нами тянется вереница машин. Но опасаюсь вновь навлечь на себя её гнев. И в то же время не могу подчиниться. В терзаниях поглядывая по сторонам, я высматриваю место для парковки, не тормозя «Тойоту».

– Останови машину! – набатом звучит раздосадованный голос.

– Прости, – сдаюсь, мысленно приготовившись к самой жестокой казни из существующих. – Не могу. Не здесь.

Алиса с изнурённостью великомученика закатывает глаза. Успевая, наверное, в миллионный раз пожалеть о том, что пустила меня за руль.

– Ну что опять? – Эти слова вонзаются в меня как три штыря. Я по очереди вынимаю каждый из них:

– Тут негде встать.

Она хмуро усмехается, глядя, как моё чувство собственного достоинства корчится в болевых судорогах.

– Так не вставай. Вон парковка, – неожиданно принимает решение меня пощадить.

Я в признательности киваю, вцепившись в руль. Когда мы доезжаем до обозначенного места, собираюсь повторно извиниться, но Алиса жестом прерывает мой неозвученный монолог.

– Занеси в ремонт туфли, – распоряжается она, открывая дверцу. – Тебе хотя бы это доверить можно? Или мне проследить? – с насмешкой уточняют сощуренные глаза.

– Я всё сделаю, – спешу уверить уже опустевший салон, провожая взглядом блестящие в солнечных лучах чулки, во тьме которых белеют безжалостные ноги. И даже не успеваю уточнить, какие туфли, где их взять и зачем им потребовался ремонт.

Плотный, непроницаемо чёрный пакет, скрывающий сакральную реликвию, я обнаруживаю под задним сиденьем и не сразу нахожу в себе решимость прикоснуться. А когда всё-таки, не заглядывая внутрь, ощупываю сквозь пластиковую преграду острую выпуклость каблуков, очерчиваю ладонью округлые, как женские бёдра, задники, чувствую, как кровь приливает к вискам. Какие ещё туфли носит Алиса? Глянцевые, ослепляющие блеском? Или, может, благородно матовые? С ремешками, которым позволено подобострастно обнимать щиколотку, или шнурками, переплетающимися искусной вязью? В экстазном, постыдном нетерпении я открываю пакет. Чтобы вынуть оттуда чёрные замшевые туфли-лодочки, ещё помнящие отметины её пальцев и тёплую испарину стоп.

Я сминаю упоительно мягкую стельку, просовывая руку в манящую тесноту носка. С вороватым наслаждением поглаживаю замшевые бока. Жадно обхватываю шпильку, чувствуя, как та скользит по взмокшей ладони. Вверх-вниз.

И неожиданно мой разнузданный восторг обрывается стуком в стекло – наваждение, словно мираж, вмиг рассеивается. Я вздрагиваю, как подросток-онанист, застигнутый врасплох, и, поспешно оборачиваясь, роняю туфлю. С предательской жестокостью та оцарапывает руку сбитой набойкой, давая понять, что я перешёл грань допустимого. Позволил себе непозволимое.

– А? – переспрашиваю, не глядя опуская стекло.

Меня ослепляет тревожный блеск кислотно-зелёной жилетки с нашивкой «ДПС ГИБДД» и приколотым к карману жетоном. Выскочивший, как чёрт из табакерки, дэпээсник с видом довольного паука, наконец-то приготовившегося отобедать, нетерпеливо потирает ладони, заглядывая в окно.

– З-здравствуйте, – опешив, бормочу я, вжавшись в сиденье.

В ответ он, гнусавя, дежурной скороговоркой тараторит фамилию-должность-отдел, глотая окончания слов так, что я не могу разобрать ни одно из них. И с обличающей усмешкой интересуется:

– На знаки смотрите?

Я, предчувствуя недоброе, отвечаю вопросом на вопрос:

– А… а в чём дело?

– Почему нарушаем? Знак видим?

Только сейчас, в замешательстве подняв глаза, обнаруживаю грозно возвышающийся над «Тойотой» красно-синий круг, перечёркнутый крест-накрест. С суровой неумолимостью запрещающий стоянку. Под которым я умудрился бестолково запарковаться.

Господи, только не это! Только не сейчас.

– Документики ваши, пожалуйста, – с деланым благодушием не просит – требует – гаишник.

И я, принимаясь по привычке ощупывать карманы, в липком ужасе отчаяния вспоминаю, что забыл права в машине – в своей «двенашке», которую оставил вчера у клуба. Меня бросает в дрожь.

– Да я… – с трудом шевеля языком, чувствуя, как кровь тревожно пульсирует в висках, пытаюсь обрисовать ситуацию: – Да хозяйка только что вышла, я ещё не…

– Хозяйка?

– Ну, девушка… Вся в чёрном, высокая. Красивая, – зачем-то добавляю и тут же успеваю об этом пожалеть.

– Лёх! – окрикивает дэпээсник товарища по форме. – Говорят, девушка тут выходила. Красивая, – копирует издевательское эхо.

– Не было никакой девушки, – отзывается второй гаишник, размеренным хищническим шагом приближающийся к машине. – Документы где? – с нажимом повторяет он, смерив меня взглядом ненасытного стервятника.

– Да чего тут слушать, давай оформлять, – брезгливо отплёвывается первый. – Пока оформляй вождение без документов, я проверю на угон.

Его товарищ долго оценивающе рассматривает меня, задерживаясь взглядом на мятой, постыдно потной футболке и взъерошенных волосах.

– В отделе проверят, – выносит он вердикт. И у меня темнеет в глазах.

– Не, хочешь – сам вези, у меня вон ещё трое стоят.

– Не надо, – неожиданно обретаю дар речи. Чтобы через мгновение вновь утратить: – Я… я не…

Алиса была права, не спрашивая – утверждая, – что я не могу, не облажавшись, выполнить даже самое мелкое поручение. От обувной мастерской, мигающей неоновой вывеской, меня отделяют несколько дорожных полос и дэпээсный «Опель». Или пять лет тюрьмы за угон машины. Сейчас они повезут меня в отделение. Не разбираясь, сплетут лживую паутину фальшивого дела, чтобы гордо предъявить начальству статистику раскрываемости. И как я докажу, что невиновен? Алиса не станет мне помогать, она вообще не вспомнит о моём существовании. Денег на адвоката нет – придётся довольствоваться бесплатным. А он сделает всё, чтобы отправить меня за решётку. То есть пальцем не пошевелит.

Пугающе яркие картины трагической судьбы вихрем проносятся перед глазами. За это мгновение я почти успеваю смириться с ролью отщепенца. Представить, как буду идти в наручниках по узкому, плохо освещённому коридору под улюлюканья заключённых. И с какой радостью меня – бессловесного тюфяка – встретят голодными глазами сокамерники, которым я не смогу противостоять.

– Какие-то проблемы? – неожиданно учтиво вопрошает мягкий голос. Голос, погружающий меня в пучины рая и возвышающий до адских вершин. Я в опасливой, нерешительной радости, не веря в свершившееся чудо, оборачиваюсь.

Алиса, не с беспокойством – с любопытством, – склонив голову набок, наблюдает за развернувшимся представлением. И с кошачьей грациозностью делает шаг вперёд. А потом ещё один. Цокот её каблуков упоённым эхом отдаётся в моей голове, заглушая бешено торопливый стук перепуганного сердца.

Она пришла меня спасти.

– Давайте отойдём, – говорит Алиса зачарованным гаишникам, замершим как соляные столбы, предусмотрительно заходя за спину «Тойоты». Так, чтобы бдительные глаза камер не заметили ничего подозрительного.

Я сижу ни жив ни мёртв, боясь пошевелиться. Лишь краем глаза замечаю в зеркале, как она ловким движением вынимает купюры из бумажника, снисходительно подкармливая ненасытную двухголовую гидру. После чего, улыбнувшись на прощание, делает шаг к двери.

Слишком поздно я успеваю заметить опрометчиво оставленную на пассажирском сиденье улику – чёрную замшевую туфлю. Алиса не глядя опускается на неё как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы предупредить.

От неожиданности багровые губы размыкаются, и раздаётся вскрик, лезвием рассекающий воздух. В изумлённо округлившихся глазах отражаются гнев, испуг, непонимание – и картины моей скорой мучительной гибели.

– Кретин! – взвивается Алиса, вынимая из-под себя туфлю – неотремонтированную, со сбитой набойкой. Больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы этот каблук вонзился в мой глаз и позору наступил конец. – Я просила! Просила только об одном! – Её беспощадный крик разрастается, заполняет салон и вдавливает меня в кресло. – Бесполезный кретин! Ты меня достал!

Мне нет оправдания, нет прощения. Я заслужил экзекуцию и последующую смерть. И когда неумолимые палачи спросят о последнем желании, я попрошу лишь об одном: о чести погибнуть от её руки.