Мира Тернёва – Тиамат (страница 3)

Я медленно сглатываю тяжёлый ком, стоящий в горле.

– А я ему сказала, что ты скоро преставишься, – обрадованно продолжает старуха. – Вот он и согласился. Говорит, грешно некрещёным помирать. Так что, Ванечка, – она сжимает мою руку ещё крепче, – покрестим мы тебя.

После чего, совершив надо мной вечерний обряд чтения «Отче наш», удаляется, приволакивая ногу. Оставляя меня наедине с молчащим телефоном и ключами от «Тойоты», поблёскивающими на столе.

Но я знаю, что не смогу уснуть. Не из-за помешанной Тамары Георгиевны и её идеи с крещением – из-за Алисы. Как я могу позволить себе беззаботно закрыть глаза и пролежать в беспечном анабиозе до утра? Ей ведь рано или поздно понадобится машина. И потом, разве имею я право держать у себя дома чужие ключи?

Тут меня вдруг прошибает холодный пот, я в ужасе отбрасываю одеяло и вскакиваю. Я что, забыл закрыть машину? Идиот! Оставил блестящую элегантную «Тойоту» незапертой на неохраняемой парковке? Нет, в моих ушах до сих пор звучит писк сигнализации. Но, может, я его придумал? И вовсе не было согласного подмигивания фар, а «Тойота» осталась на парковке в обнажённой беззащитности?

Дрожащими руками я тянусь к брюкам, висящим на спинке стула. Что, если из салона уже вынесли что-то ценное? Наверняка Алиса могла забыть там и что-то ещё: деньги, украшения, гаджеты. А что, если машину вообще угнали?!

Я поспешно натягиваю футболку, хватаю ключи и барсетку и, забыв о всевидящем оке полоумной старухи, вылетаю из квартиры навстречу брезжащему рассвету.

Чтобы к шести утра покорно ждать у машины, не смея без ведома её хозяйки сесть внутрь.

* * *

За ночь серебристые бока «Тойоты» покрылись мелкими каплями росы, в них отражается блеском раннее, полусонное солнце. Оно ещё не пригревает, только неощутимо скользит по плечам, и в лёгкой футболке у меня зябнут руки: куртка так и осталась висеть на спинке стула в моей съёмной комнате.

Лучи света покрывают тонким слоем бледного золота кирпичную кладку невысоких домов. Только сейчас, поутру, становится ясно, что оконные рамы и балконные панели выкрашены в чёрный. Вообще, всё тут пафосно строгое, кальково расчерченное. Кажется, жизнь течёт с величавой нерасторопностью: нет обыденной предрабочей суеты, верениц грязных машин, торопящихся втиснуться в пробки, чтобы успеть занять излюбленное место на офисной парковке. Ровно подстриженные кусты, чисто выметенные брусчатые дорожки, ряды блестящих «Кайенов», «Прад», «Патролов», «ТТ»-шек – все ещё дремлют. Лишь бдительные глазки камер видеонаблюдения глядят на меня с брезгливым равнодушием.

Она живёт здесь, в одном из этих домов. Наверно, всё-таки в том, с коваными решётками, возле которого я метался ночью в ожидании ответа на сообщения. Или, может быть, в том, что поближе к дороге? Или в самом дальнем, похожем на здание МГУ, с острой стеклянной башней? Куда Алиса приходит по ночам?

Интересно, дома ли она? Пожалуй, если ещё не спускалась к машине. А в принципе, меня мог опередить кто-нибудь половчее, забрать её и увезти в очередной клуб. Ведь наверняка у неё хватает таких дураков…

Меня вдруг осеняет запоздалая догадка, и лоб покрывается испариной.

А с чего я вообще взял, что она не замужем? Что не дремлет в объятиях законного супруга, позволяя ему по-хозяйски обхватывать широкие бёдра, запускать пальцы в её манящую жаркую влагу, целовать сонные губы? Откуда мне знать, что вместо Алисы на парковку не спустится здоровенный мужик в дорогом костюме, не подойдёт, играя желваками, и не спросит: «А ты, чмошник, кто ещё такой?»

Кровь, вскипевшая от конкретно-пацанской ревности, трусливо стынет, покалывая кончики пальцев. Я несколько раз обхожу машину, меряя шагами парковку. И замираю, когда взгляд падает на сиротливо оставленную на приборной панели, так и не раскрытую вчера пачку сигарет.

Нет, она любит спать одна, понимаю я, отворачиваясь, чтобы не поддаться преступному желанию закурить. Ей нравится растягиваться обнажённой на широкой кровати, разметав чёрные локоны по подушкам, позволяя утреннему солнцу целовать капли сосков. Она не делит сон ни с кем, не допускает, чтобы кто-то видел её невольно беззащитной. Это всё равно что позволить себя убить.

Достаю телефон, чтобы проверить время, – экранные часы утверждают, что сейчас половина десятого. А кажется, прошло всего пять минут… Интересно, сколько ещё ждать? Не обманули ли смеющиеся чёрные глаза и алые губы, утверждающие: «Я гипнолог»? Разве ей ещё не пора на работу, какой бы она там ни была?

Чёрт подери! От неожиданно всплывшей мысли чуть не роняю телефон на асфальт. Мне ведь самому уже надо быть в офисе! Теперь придётся звонить Королёву. И что говорить? Уж этот-то учует враньё, как шакал падаль, не зря ведь его главным на этаже сделали.

А всё-таки деваться некуда: дрожащими пальцами прокручиваю список контактов в телефоне, добираясь до буквы «К». Тяжело дыша, слыша стук сердца, отдающийся в висках, касаюсь зелёной кнопки вызова.

– Ёб твою мать! – с хрипом орут динамики, стоит поднести телефон к уху. – Где тебя носит? Почему твои заказы Абраменкова принимает?

– Ва… Вадим, – говорю, с трудом ворочая прилипшим к нёбу языком, – я опоздаю сегодня. – Мысленно моля небеса, чтобы он не спросил почему.

– Спасибо, блядь, что уточнил! – усмехается телефон.

И задумчиво замолкает, после чего с недовольством выплёвывает:

– Долго ещё?

– Не знаю… Может, пару часов.

– А чё раньше не позвонил?

Я беспокойно вычерчиваю носком ботинка линию на асфальте. И тут меня осеняет:

– Да как-то после вашей пиццы… Ну, живот прихватило.

– На толчке, что ли, сидишь?

– Угу, – с деланой обречённостью мычу я.

– Ладно, хрен с тобой, сиди. Завтра заявление задним числом напишешь.

– Да не, – пытаюсь воспротивиться: день за свой счёт брать не хочется, денег и так едва хватает, – я приеду, только попозже…

– Сиди, сиди! – увещевает Королёв под дружный женский смех на заднем фоне. – Не хватало ещё, чтоб все сортиры обдристал.

Со вздохом тягостного облегчения я отключаю звонок, чувствуя, как по спине ползёт капля пота. В боковом зеркале «Тойоты» отражается моя мятая взмокшая футболка.

Сейчас, когда дома просыпаются, меня видят все: небритого, со взъерошенными волосами, мнущегося посреди парковки у чужой машины. Проходящая мимо женщина средних лет, одетая в строгий деловой костюм, с подозрением косится на меня и, кажется, неодобрительно качает головой. Двое мужчин, вальяжным шагом направляющихся к нелепо угловатому «Лексусу» (но кто я такой, чтобы мне не нравился дизайн?), хохочут – очевидно, над моим убожеством. Они правы: таким неудачникам, как я, самое место в клоповниках полусумасшедших старух, а не в солидном районе, среди жилых комплексов класса «люкс».

Неумолимое желание сесть в салон, спрятаться от чужих осуждающих взглядов заставляет меня потянуться к дверной ручке, но я тут же одёргиваю себя. Нельзя. Что, если не замечу Алису и она вновь ускользнёт, как ни в чём не бывало исчезнет, растворится в мареве летнего дня? Нет, надо быть начеку. Я с вынимающим душу нетерпением оборачиваюсь – чтобы наконец увидеть её, выходящую из неброской шестиэтажки, выкрашенной в бежевый цвет, которая даже не входила в шорт-лист в конкурсе на звание заветного дома.

Алиса, одетая во всё чёрное, с величавой неспешностью спускается с крыльца, оглушая улицу беспощадным цокотом каблуков. Позволяя подобострастному солнцу с пугливым восторгом скользить по её острым коленям, обтянутым тонкой, полупрозрачной тканью чулок. А ветру – раболепно подхватить и нести следом полы кардигана.

Не в силах пошевелиться, заворожённый, зачарованный близостью скорой гибели, я смотрю, как она, покачивая бёдрами, идёт к парковке, не желая удостоить меня даже мимолётным взглядом.

И так и стою, сжимая взмокшими пальцами ключи от машины, пока Алиса, открыв дверь, не садится на пассажирское сиденье, привычным царственным движением забрасывая ноги на приборную панель.

– Чего встал? – снисходит она до меня, будто только сейчас вспомнив о моём существовании. – Садись, ехать пора: я уже опаздываю.

– К… куда? – только и могу просипеть в ответ.

– Прямо, – распоряжаются немилосердно алые губы.

И я не осмеливаюсь ослушаться.

Выруливая из дворов на оживлённый проспект, вклиниваясь в нескончаемый поток вечно спешащих автомобилей, я время от времени украдкой поглядываю на Алису, которая даже не посчитала нужным пристегнуться – к неудовольствию машины, писком сигнала взывающей к благоразумию своей хозяйки. Та, упираясь каблуками чёрных лакированных туфель с красными подошвами в приборную панель, с невозмутимой сосредоточенностью затачивает, словно лезвия ножей, и без того опасно острые ногти, не произнося ни слова и не глядя в мою сторону. А у меня не хватает духу заговорить первым.

Я лишь нервно сжимаю руль, оставляя на нём мокрые отпечатки ладоней. Жмурюсь от слепящего солнца, но не решаюсь без её позволения опустить козырёк.

– И… далеко нам? – не выдерживаю я наконец, когда «Тойота» с неудовольствием замирает на светофоре, чтобы пропустить семенящих по «зебре» мамочек с колясками. Голос мой предательски дрожит, как у школьника, вызванного отвечать невыученный урок.

– Тебе какая разница? – флегматично бросает Алиса, заостряя кончики ногтей. – За дорогой следи.