Мира Тернёва – Тиамат (страница 2)
– Тебя только за смертью посылать, – равнодушно замечают кроваво-алые, сызнова напомаженные губы, выпуская через приоткрытое окно тонкую струйку едкого белёсого дыма. – Отвези меня домой, – распоряжаются они.
«Домом» оказывается район новостроек, которые стеклянными ракетами возвышаются над серой земной обыденностью, готовые в любую секунду оторваться от стартовой площадки и отправиться в далёкие космические миры. От сотен зажжённых окон-иллюминаторов небо здесь кажется желтоватым. Я машинально сбавляю ход.
– Дальше, – неожиданно говорит Алиса, не отрывая взгляда от истошно мерцающего белизной экрана телефона, стуча длинными ногтями по его поверхности.
– Я думал, ты живёшь здесь.
И мы проезжаем мимо надменных светящихся гигантов, оставляя их позади.
– Здесь? – смеются над моей неразумностью блестящие чёрные глаза, в глубине которых отражается экранный свет. – Это те же муравейники. Пафосные-пафосные муравейники. Для тех, кто хочет, чтобы им завидовали. К тому же тут убогие планировки и забитые парковки. Думаешь, мне такое нравится? – смешливо щурятся холодные глаза.
– Нет, – спешу оправдаться я. Но Алиса уже не слушает, снова уткнувшись в телефонный экран. Не говоря больше ни слова, не замечая моего присутствия.
– Здесь, – наконец как бы ненароком бросает она, когда мы проезжаем поворот в проулок, по обеим сторонам которого толкутся неказистые кирпичные дома. Я молча перестраиваюсь в левый ряд, чтобы развернуться на ближайшем перекрёстке. – Да просто сдай назад, – спокойно требует Алиса, искоса наблюдая за этими манипуляциями.
– Ты что?! – впервые за время нашего знакомства решаюсь возразить я. Мысленно готовясь к распятию, казни на гильотине, к четвертованию и утоплению.
Она вскидывает голову и усмехается одними уголками беспощадно багровых губ.
– А что?
– Это под лишение, вот что! – голосом разума вопию я.
Алиса тяжело, утомлённо вздыхает, словно ей приходится объяснять очевидные вещи умственно отсталому ребёнку, и закрывает глаза.
– Тут никого нет.
– А камеры? – не унимаюсь я.
– Какой-то ты душный, Вася, – протягивает она, скучливо потирая переносицу. – Ты мне надоел, – выносит она смертный приговор. И я, сцепив зубы, чувствуя, как на лбу выступает пот, повинуюсь её приказу. Медленно пятясь задом против движения.
В конце концов, кто я такой, чтобы ей перечить?
– Останови здесь, – говорит Алиса у обнесённой высокой оградой вереницы кирпичных домов. Я послушно замедляю ход, «Тойота» с непривычной для меня вальяжностью замирает у ворот, высвечивая фарами ряды спящих на парковке автомобилей.
Алиса сбрасывает ноги с приборной панели и равнодушно распоряжается:
– Поставь машину.
После чего, хлопнув дверью, разбавив салонную духоту прохладным ночным воздухом, выходит во мрак. Покидая меня во второй раз. С беспечным безразличием оставляя в моём распоряжении «Тойоту».
Обрекая метаться в поисках ночной парковки на незнакомой улице, потеть в постыдном страхе оцарапать чужую машину. Чтобы она с тем же пренебрежением ко мне, что и хозяйка, насмешливо помаргивая фарами, отказалась запираться под моей мокро липкой ладонью, пискливо хохоча: «Нелепый ты придурок». Демонстрируя беззаботно оставленные в подстаканнике ключи.
– Алиса! – взываю я к глухой темноте, к ряду одинаковых домов, глядящих на двор подслеповатыми сонными глазами окон.
– Алиса! – умоляю неприступные железные ворота. Которые, недовольно скрипя, растревоженные моим нежданным визитом, с досадой приоткрываются. Оставляя такую издевательски узкую щель, что я не могу протиснуться в неё, не обтерев курткой пыль с прутьев.
– Алиса? – спрашиваю безлюдный спящий двор, прося сказать: куда она пошла? на какое из крылец поднялась?
Но каждое из них встречает меня неприветливо холодной, наглухо запертой дверью, требуя: «Уходи, идиот. Ты её не найдёшь». Через карман я поглаживаю большим пальцем холодный металлический брелок в виде пентаграммы и понимаю: она ушла и даже не сказала, где живёт.
Мне не остаётся ничего иного – я достаю из кармана телефон и, жмурясь от ослепительной яркости экранного света, запускаю приложение, пишу в чат:
Телефон радостно чирикает, давая понять, что сообщение доставлено. Потоптавшись у крылец ещё пару минут, не дождавшись ответа, отсылаю другое:
Оно уходит в никуда, как и предыдущее, вися равнодушно непрочитанным.
Сообщения конфузливо жмутся друг к другу, складываясь в бессвязную неуклюжую исповедь бесчувственной пустоте. Значит, ничего не поделаешь: придётся возвращаться домой.
* * *
Я тяну на себя обитую коричневым дерматином дверь, пытаясь неслышно провернуть вечно застревающий в замке ключ.
Конечно, она знала всё наверняка, ещё до того, как увидела мою анкету в «Тиндере». Догадывалась, какая у меня машина, понимала, сколько я зарабатываю. И всё-таки предложила встретиться…
Дверь наконец поддаётся, и я вваливаюсь в коридор, спотыкаясь в темноте о небрежно брошенные у порога старушечьи туфли.
– …Огня приидох воврещи на землю, – раздаётся раскатистый певческий бас из гостиной.
Я осторожно разуваюсь и, поправив носок так, чтобы из дырки не выглядывал большой палец, беру ботинки в руки.
Почему? Разве не могла она отыскать более представительного, умелого, понимающего в этом деле любовника – пусть и на один раз? Или ей просто нравится чувство власти? Вот для чего она спустилась с адских небес – чтобы втоптать меня в грязь?
Призрачной тенью я иду на цыпочках по коридору, не включая света, не скрипя половицами и почти не дыша. От двери собственной комнаты меня отделяет половина вечности, сотни тысяч световых лет. А за стеной сидит дракон в лице неустанно бдящей Тамары Георгиевны. Услышит – выйдет, шаркая тапками, начнёт отчитывать, показывать на часы – всё, поминай как звали. Что ей отвечать? Не рассказывать же про Алису. Нет, не смогу врать, только не сейчас.
Ладно Алиса. Но сам, сам-то чем думал, придурок?! На что надеялся? Неужели считал, что она и вправду обратит на такого, как ты, внимание? Позовёт на ещё одну встречу? Да у неё похожих идиотов, должно быть, десятки!
– …Крещением же имам креститися, и како удержуся, дондеже скончаются.
Под утробный голос батюшки я доползаю до двери своей комнаты, осторожно толкаю её от себя, проскальзывая внутрь и, кажется, впервые благодаря небеса за то, что здесь нет замка. Да и что у меня красть? Допотопный телевизор, служащий прикроватной тумбочкой, который я всё равно никогда не стал бы смотреть? Ноутбук с западающей клавишей пробела? Ничего, и без замка можно жить. Только Тамара Георгиевна порой, конечно, донимает. Заходит без стука, садится на край кровати – и давай молитвы читать. Если стены святой водой не обливает – значит, повезло. Да и деваться некуда, лучше всё равно ничего не найти – за такие-то деньги. Разве что посчастливится наткнуться на «чёрных» риелторов, где в мутном агентстве тебе улыбнётся девушка с кукольными ресницами и, кокетливо мурлыча, предложит квартиру по заманчиво низкой цене, ниже средней по городу. Но в обмен на адрес собственника попросит залог – комиссионные за посредничество. Отдашь деньги, приедешь на место, а дома с таким номером, оказывается, в природе не существует. Всё, ни квартиры, ни залога ты больше не увидишь. Сейчас-то я это знаю, а пару лет назад и понятия не имел, что меня, как говорят у нас на работе, развели.
Открываю шкаф и ставлю на нижнюю полку ботинки. На перекладине сиротливой реликвией болтается полосатый галстук – то ли покойного мужа, то ли сына Тамары Георгиевны, в показаниях она путается. Но трогать запрещает: по её словам, галстук – это слепок души. Так что я к нему даже не прикасаюсь, но не потому, что суеверный. Просто не хочу давать повода для скандалов. Поэтому одежду вешаю на спинку стула, оставляя шкаф пустым.
Раздевшись и забравшись под одеяло, я первым делом тянусь к телефону – проверить, не ответила ли Алиса. Но мои сообщения по-прежнему помечены значком «доставлено» – значит, она даже не заходила в чат. Не видела или ей попросту всё равно?
Я вспоминаю багровые пряные губы, острый скользкий язык, белеющие в темноте бесстыдно обнажённые бёдра, и кровь ударяет в виски, покалывает кончики пальцев, пульсирует в члене. Дрожащей рукой я провожу по экрану телефона, открывая профиль Алисы, увеличивая аватарку.
– Спишь, Илюшенька? – нарушая моё уединение звуком скрипучего голоса, в дверях показывается голова Тамары Георгиевны, и от неожиданности я пугливо дёргаюсь, поспешным стыдливым движением натягивая на себя одеяло. Ненароком сброшенный телефон падает на ковёр – к счастью, экраном вниз. – А батюшка такую хорошую проповедь читал, – блаженно причмокивает квартирная хозяйка, садясь на мою кровать и вытягивая вздутые варикозные ноги в расхлябанных тапочках. – Ванечка, а ты крещёный? – вдруг спрашивает она.
Я отрицательно мотаю головой, отзываясь на оба имени сразу, не решаясь возразить.
– Обязательно надо покреститься! – охает Тамара Георгиевна, и морщинистое лицо её освещается внезапной радостью озарения. – Мы ведь с батюшкой обо всём договорились, – хватает она меня за руку. – На дому тоже можно. И в храм идти не придётся.