Мира Тернёва – Тиамат (страница 1)
Мира Тернёва
Тиамат
0. Дурак
– Нас не существует, – говорит Алиса. Из терпкой можжевеловой мглы её влажного рта высовывается кончик острого хищного языка и тянется к кроваво-красным губам, слизывая с них капли «Лонг-Айленда».
Она ненасытна. Не поворачиваясь, царственным взмахом руки подзывает бармена, постукивая длинными чёрными ногтями по безжизненно пустому хайболу, жадно осушенному до дна. И жестом заказывает ещё один коктейль – молча, не отрывая взгляда голодных чёрных глаз от моего лица.
Если долго всматриваться в бездну, рано или поздно она уставится на тебя в ответ. В расширенных зрачках моей бездны отражаются синие и красные всполохи, дёргающиеся в предсмертных эпилептических конвульсиях на стенах, потолке, барной стойке – повсюду в этом маленьком бешеном мирке, на который со всех сторон сыплются ритмичные удары музыкальной кувалды.
Меня начинает мутить. Удивительно, что только сейчас: любому нормальному человеку стало бы плохо через пять минут пребывания в этом месте. Но только не Алисе. Здесь её колыбель, её альма-матер. Источник силы.
– Почему не существует? – спрашиваю я, возвращаясь к мысли, о которой она уже успела забыть.
Уголки багряных губ подрагивают, на мгновение снова мелькает острый влажный кончик языка.
– Мы осознаём себя только через сравнение с другими, – говорит Алиса, обхватывая губами соломинку, оставляя на ней кровавый след помады, алчно втягивая очередной «Лонг-Айленд» так, будто утоляет столетнюю, многовековую жажду. – Если тебя поместить на необитаемый остров – в конце концов растворишься. Начнёшь исчезать. Потому что тебя некому будет отражать. Но на самом деле… – она перекидывает копну крупных смоляно-чёрных локонов через плечо, открывая моему взгляду декольте – слишком глубокое и вызывающее, – на самом деле тебя никогда не существовало. То, что ты зовёшь собой, – всего лишь продукт социальных условностей. Отражение чужих отражений.
У меня идёт кругом голова, становится тяжело дышать.
Алиса прерывает свой бесконечный запутанный монолог и, кажется, только сейчас замечает, что я гоняю соломинкой дольку лимона в стакане с водой.
– Почему не пьёшь?
– Я за рулём. – Голос у меня почему-то такой, будто я пытаюсь оправдаться. Хотя ничего подобного и в мыслях не было: скорее всего, мы видимся в первый и последний раз, а наутро, откусив мне голову, Алиса забудет о моём уже
Но она не слушает, не думает, не желает знать. Только вдавливает меня взглядом немигающих чёрных глаз в стену, ими же мысленно вбивает мне в горло раскалённые двенадцатидюймовые гвозди. И я тут же проклинаю себя за то, что вообще раскрыл рот.
– Ещё один «Лонг-Айленд», – сообщает Алиса бармену, и не подумав поинтересоваться моими пристрастиями. Но я ни за что не решусь признаться ей в том, что терпеть не могу джин. Если, конечно, хочу дожить до утра.
Она ставит передо мной хайбол, и кубики льда в виде игральных костей со звоном постукивают о стекло.
– Так чем ты занимаешься? – спрашиваю я, обжигая горло терпкой морозистой алкогольно-чайной смесью. Только затем, чтобы между нами не повисла стыдливая тишина.
– А это важно? – Две бездны напротив насмешливо схлопываются, поглощая безумные клубные огоньки, после чего распахиваются ещё шире, облизывая меня голодным блеском.
– Да нет. Просто интересно.
Алиса прикусывает соломинку с красным следом помады и неспешно, смакуя финальное наслаждение, вытягивает из своего хайбола последние капли жизни, оставляя на дне лишь подтаявшие кубики льда.
– Знаешь, а ведь ты мог спросить что угодно, – говорит она, отстукивая ногтями похоронный марш. – Например, узнать, как я отношусь к вырубке тропических лесов. Или обсудить со мной художественные таланты Гитлера. Но из миллиарда тем ты умудрился выбрать самую банальную. Поздравляю.
Алиса передёргивает плечами и отворачивается, разом потеряв ко мне интерес. В её чёрных локонах, как в сетях паутины, пойманной мухой бьётся истошно-синий свет барных ламп.
– Я психотерапевт, – неожиданно заявляют локоны. – Гипнолог, – уточняют они.
– Даже так, – с осторожностью делаю шаг по нашему воображаемому минному полю. – Наверно, это интересно. Хотя я вообще-то не очень верю в такие вещи…
Алиса одаривает меня равнодушным взглядом и пожимает плечами.
– А это неважно.
– Что, даже не попробуешь меня переубедить?
– Зачем? – смешливо растягиваются уголки багряных губ. – Мне не надо, чтобы ты верил. – Она подпирает голову руками, и свет падает в глубину её многочисленных серебряных колец. – Ну ладно, Паша, так чего интересного расскажешь?
– Вообще-то, я не Паша, а…
– Прости, – не меняясь в лице, говорит Алиса, доставая из небольшой чёрной сумочки две купюры. – Всех не упомнишь. Так как, говоришь, тебя зовут?
Я собираюсь сказать, но она вдруг встаёт с барного стула и, небрежно кинув деньги на стойку, идёт в темноту, сливаясь с ней, растворяясь в её дурманящей духоте. Опешив, я бросаюсь следом в страхе потерять отливающие синевой в свете софитов локоны, упустить манящие длинные ноги в чёрных чулках. Дожить до утра, не принеся себя ей в жертву.
– Извините, – невпопад бормочу я, проталкиваясь через пьяную животную толпу, не глядя по сторонам.
Воздух ночной улицы отрезвляет, оглушает меня с такой силой, что, споткнувшись о него, я едва не лечу кубарем от двери клуба до парковки, к ногам Алисы, стоящей у серебристой «Тойоты-Короллы».
– Ты долго, – констатируют эти ноги без тени упрёка или обвинения. Но от стыда я готов провалиться в самую глубину адского пекла.
Алиса распахивает заднюю дверцу автомобиля, открывая взгляду тёмную влекущую утробу салона.
– Не надо, – через силу удаётся выдавить мне. – У меня машина тут… – С ужасом я замолкаю, когда вспоминаю о собственной «двенашке», виновато прижатой помятым боком к забору.
Красные губы обличающе смеются, обнажая ряд ровных белых зубов.
– Садись уже, – требуют они. И, окунаясь в душную темноту салона, я с отчётливой обречённостью понимаю: обратного пути нет.
Алиса забирается следом, захлопывает дверцу, отрезая все пути к отступлению, запирая меня в тесноте кресел. Я чувствую, как из влажной терпкой черноты её рта вырывается нетерпеливое дыхание, обжигающее мою кожу и нутро. Сердце гулко бьётся в груди, отдаётся болью под рёбрами и в паху.
Она проводит кончиками ногтей по моему затылку, опаляя холодом металлических колец, и я почти готов принять свою смерть, отдаться ей, пасть её жертвой. А ненасытная смерть, остро пахнущая заспиртованным можжевельником, впивается алыми губами в мою пульсирующую от благоговейного ужаса шею. Опрокидывает навзничь, охватывает тёплой гладкой темнотой колен, обтянутых чулками, и проводит влажным языком по губам.
Я тянусь навстречу своей погибели, запускаю руку в россыпь её чёрных локонов. Нельзя не отдаться пряным губам, горячему скользкому языку. По звону пряжки я понимаю, что она расстёгивает ремень на моих брюках, а потом вспыхивает пламя – распалённая нагота бедра, которое прижимается к моему. И вдруг всё прекращается. Алиса отрывается, ускользает от меня обратно в темноту, я лишь в беспомощности тяну к ней дрожащие от нервного, почти животного возбуждения руки.
Она не оставляет мою молчаливую мольбу без ответа: смахивает упавшие на лоб волосы и вжимает меня в спинку сиденья, запускает пальцы в горячую тесноту своих бёдер, на миг открывая, обнажая бледность взмокшей кожи. И насаживается сверху, резким толчком позволяя мне проникнуть в её манящую жаркость, истекающую влагой.
Меня пронзает сотнями раскалённых игл, воздух едва не вылетает из груди вместе с душой. Господи, если это моя смерть, я готов принять её ещё трижды.
Алиса запрокидывает голову, и с приоткрытых губ с размазанной помадой срывается требовательный вздох:
– Быстрее…
И я не могу ослушаться.
Она в нетерпении поднимается и опускается, с ненасытной похотью двигая бёдрами, убивая меня и воскрешая, чтобы затем снова поглотить. Потом вдруг соскальзывает, и напряжённо пульсирующий член оказывается в её мокром влажном рту, в плену горячего языка, отчего я, не в силах больше сдерживаться, изливаюсь в голодную темноту её горла, умирая, задыхаясь рядом с ней. А Алиса одёргивает платье, скрывая чернотой обнажённую белизну ног, и с хрипотцой в голосе спрашивает:
– Сигареты есть? – Так, что я понимаю: отрицательный ответ её не устроит.
– Нет… бросил недавно, – признаюсь, всей душой моля о пощаде. – Но я тебе принесу, – спешу добавить, онемевшими, непослушными руками застёгивая брюки. Готовый побежать куда угодно: хоть за три квартала, хоть в преисподнюю – лишь бы достать ей сигареты.
Когда я, изнеможённый и тяжело дышащий, возвращаюсь с пачкой «Парламента», Алиса сидит, откинувшись на спинку пассажирского сиденья, по-хозяйски расслабленно забросив ноги на приборную панель. Сжимает тонкими белыми пальцами тлеющую сигарету, ярко горящий кончик которой высвечивается в темноте одинокой пламенной звездой.