Мира Тернёва – Тиамат (страница 22)

– Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго, и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата.

– Острое психиатрическое отделение, – вторит ему усталый женский голос из трубки.

– Понимаете, – вкрадчиво начинаю я, косясь на дверь, – у меня соседка пытается квартиру спалить. Бесов изгоняет.

– Наблюдались раньше? – дежурно опрашивает диспетчерша. – На учёте стоите? Госпитализации были?

– Я? Нет… – растерянно говорю, но тут же, одёрнув себя, взвиваюсь: – Да откуда ж я знаю?! Нет… Наверно, нет… Слушайте, она мне сейчас дверь подожжёт! – напоминаю с искренним беспокойством. И принимаюсь тараторить: – Она вообще сначала на меня с ножом кидалась. Я пришёл домой, ботинки снять не успел, а она с ножом! Беса какого-то увидела. А потом свечки достала… Я в комнате сижу, но здесь даже замка нет. Боюсь, что сейчас… – С этими словами я выразительно замолкаю. От души упрашивая: – Вы можете побыстрее приехать?

Под молитвенные песнопения, раздающиеся из-за двери, я диктую адрес.

Бригада заявляется через полчаса, когда отчитка достигает кульминации. Два приземистых санитара вваливаются в пропитанную ладаном чадную квартиру и обнаруживают экзальтированно бьющуюся лбом об пол старуху и голосящего попа. Коротко переглянувшись, они выбирают первую, хватают её под мышки и тащат, как тряпичную куклу, в подъезд. Длинная сорочка задирается, с худой варикозной ноги слетает тапка. Я поспешно сую им документы, найденные в ящике комода: потрёпанный паспорт и полис.

– Слава тебе, Иисусе! – не унимается Тамара Георгиевна, ничуть не сопротивляясь. Глаза её восторженно блестят, лицо принимает свято-умилённое выражение. – На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою! – ещё громче вопит она, пока санитары спускают её по лестнице. Визгливое эхо отдаётся в тишине полусонного подъезда, перекатываясь по ступеням. – На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия! Будете ненавидими всеми имене моего ради! – с упоением гонимого праведника, идущего на смерть, объявляет она. – Претерпевый же до конца, той спасен будет!

А бородатый поп, следуя за ними, как ни в чём не бывало осеняет всю троицу крестным знамением и размахивает кадилом. Оставляя меня в звенящем молчании опустевшей квартиры.

Я, кашляя от дымного запаха ладана, неподвижно висящего в воздухе, распахиваю форточку, наблюдая, как санитары запихивают послушно обмякшую Тамару Георгиевну в машину скорой помощи. И не чувствую ни раскаяния, ни жалости – ничего, кроме навалившейся, сбивающей с ног усталости.

* * *

Изнеможение не отступает даже после десятичасового сна. Жмурясь от солнечного света, расплывающегося по асфальту и прыгающего по листве, я иду мимо незнакомых домов, не разбирая дороги. Отшатываясь к краю тротуара, лишь когда позади раздаётся визгливая трель велосипедных звонков.

Не люблю гулять без цели: бессмысленное скитание по улицам не приносит ни радости, ни вдохновения, и всё время кажется, что я зря трачу время. Но сейчас нужно подышать свежим воздухом, окончательно проснуться, набраться сил.

А сидеть в гнетущей тишине квартиры оказалось слишком тяжело. Нет, не из-за чувства вины. Старухе давно пора лечиться. Пусть отлежится, попьёт таблетки, поговорит по душам с соседками по палате – хуже точно не будет. К тому же она сама перешла границы допустимого.

Я послушно останавливаюсь на «зебре» перед мигающим зелёным сигналом светофора. Отворачиваюсь, прижимая ладонь козырьком ко лбу, чтобы свет не бил в лицо.

И замечаю в окне придорожного кафе насмешливые алые губы, блестящие в солнечных лучах.

Не веря в реальность увиденного, влетаю в зал и замираю у столика. Алиса сидит и неторопливо пьёт кофе, оставляя на белой пене кроваво-красные следы помады, – так, словно никуда и не исчезала. Глаза её скрыты за темнотой солнцезащитных очков, в которых отражается яркий блик окна.

Я с недоверием смотрю, как вычерчиваются позвонки на белой шее, обласканной сенью поднятых, собранных на затылке локонов. Может быть, мираж снова рассеется и мне придётся окончательно смириться с её несуществованием? Но Алиса поднимает голову, замечая меня, и невозмутимо говорит:

– Привет.

V

. Иерофант

– Где ты была? – спрашиваю уже в её машине, отрываясь от пряной мягкости губ, чувствуя сладковатый вкус помады, смешанный с терпкостью кофе. И снова подаюсь вперёд, оглаживая остроту выпирающих лопаток, зарываясь носом в сень щекочущих кожу волос. Слабый, едва уловимый запах табачного дыма ласкает меня горечью – вовсе не горькой. Боясь отпустить, потерять Алису в очередной раз, обхватываю тонкие прохладные запястья, притягивая её к себе.

– А ты скучал? – иронически отзывается она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. В непроницаемом мраке её глаз вспыхивает уже знакомый инфернальный огонь. Я смотрю на него, плавлюсь в его лучах, не в силах отвести взгляда.

– Очень. – Нащупывая ручку сиденья, откидываю спинку назад. Опускаю Алису на себя, ловлю ртом обжигающее дыхание, опаляющее губы. И упоённое, восторженное, ни с чем не сравнимое наслаждение сладостным маревом заволакивает сознание. Кровью приливает к вискам, когтистой рукой стискивает горло. Я тянусь к подолу чёрного платья, оттягиваю тонкую полоску подвязки, касаюсь бесстыдной наготы бёдер.

Но Алиса снова отдаляется, оглядывает удушливую тесноту салона и со строптивым недовольством протягивает:

– Я не хочу здесь.

Она соскальзывает с моих колен и распахивает дверь. Оставляя меня глупо полулежать на сиденье.

Я выскакиваю следом. Но она не торопится уходить: стоит и смотрит вдаль, на набережную, сквозь снова надетые тёмные очки, в которых отражаются проезжающие мимо машины и блеск солнца.

– Как думаешь, – говорит Алиса, не оборачиваясь, будто обращаясь не ко мне, – они уже трахнулись?

Я подхожу ближе, пытаясь понять, о ком идёт речь.

– Кто?

– Ну, эти трое. – Она кивает на женщину в подвенечном платье и мужчину в костюме, позирующих фотографу с большим объективом.

– Трое? – изумляюсь я. – С чего ты взяла?

Алые губы растягиваются в сардонической улыбке.

– Да видно же. Она несчастна с ним. – Длинный острый ноготь очерчивает фигуру жениха, словно пытаясь отделить его от общего фона. – И давно влюблена в фотографа. Но он женат. У него кольцо на пальце, – поясняет Алиса. – Впрочем, мне кажется, это не так уж страшно.

Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть участников сцены. Фотограф что-то говорит невесте, отчего та приосанивается, но тут же смущённо опускает голову.

– Она, как все женщины, любит ушами, – продолжают обличать насмешливые губы. – Или у него просто большой член, – с задумчивостью предполагают они.

– А жених? – оборачиваюсь я, заинтригованный рассказом.

– Мне-то откуда знать, что у него в штанах? – ухмыляется Алиса. Помолчав, убеждённо кивает, позволяя ветру тронуть её волосы. – Но он богат. Может быть, она согласилась выйти за него из-за денег.

– И забыть фотографа?

– Ни в коем случае. Они будут иногда встречаться и дурить мужа. Однажды он вернётся раньше обычного и застанет их в собственной постели. И ему понравится увиденное. – Алиса, проведя мокрым языком по губам, развязным шёпотом добавляет: – Они разрешат ему присоединиться. Хотя, может быть, это уже произошло.

– Боже, – ужасаюсь я, наблюдая за тем, как женщина брезгливо отдёргивает руку, освобождаясь от объятий новоиспечённого мужа, и делает шаг к фотографу. – Зачем тогда было жениться?

Алиса не сразу удостаивает меня ответом. Вместо этого тянется к сумке и вынимает оттуда блестящий в солнечных лучах портсигар.

– Люди обожают ритуалы, – снисходит до пояснения она. – Жизнь становится понятной и предсказуемой. Появляется иллюзия контроля. А на самом деле, – и достаёт сигарету, касаясь фильтра кончиком языка, обхватывает её губами, – если ты вырядишься как клоун и произнесёшь парочку клятв, это не спасёт твою любимую собаку от смерти. Здесь то же самое. – Она снова указывает на молодожёнов и облизывает пламенем зажигалки сигаретный кончик. В воздух поднимается тонкая струйка едкого белёсого дыма. – Но чем нелепее ритуал, тем лучше.

– А из меня, – говорю, вспомнив о неудачном сеансе экзорцизма, – вчера бесов изгоняли.

– И как, успешно? – иронично поблёскивают стёкла тёмных очков.

– Не очень. Раз ты всё ещё здесь.

Она смеётся и, как соблазнённая Ева, протягивает мне дьявольский подарок – сигарету с алым отпечатком помады на фильтре. Я, не возражая, принимаю, наполняя лёгкие удушливо горьким дымом, чувствуя, как никотин задуряет голову. И думаю, что, может, идея бросить курить была не такой уж удачной.

– А что скажешь про ожерелье? – спрашиваю, снова кивая на невесту. – Кто его подарил? – Возвращая сигарету обратно в выжидающе приоткрытые алчные губы.

– Откуда я знаю? – нехотя отзываются те. – Мне отсюда ничего не видно.

Я непонимающе замираю, напоминая:

– Но ты же только что выложила всю их подноготную.

– Неплохо получилось, правда? – Алиса одаривает меня самодовольной улыбкой. Передёрнув плечами, потеряв интерес к троице на набережной, она бросает: – Ладно, пошли.

Мы огибаем парк, полный детей, сворачиваем на проспект и замираем перед надземным переходом, сверкающим стеклянными панелями, приглашающе распластавшим многочисленные ступени, уходящие ввысь. Алиса, не дожидаясь меня, делает шаг вперёд, и тень, которая спускается с купольной крыши, вычерчивает несколько тёмных полос на её голени, облизывает колено и скользит к краю подола.