Мира Тернёва – Тиамат (страница 23)
– Уверена? – кричу вдогонку, не решаясь последовать за ней. Терпеть не могу эти переходы: пока поднимешься, успеешь десять раз вспотеть – с лёгкими курильщика в особенности. Гораздо проще и быстрее обойти оживлённую автостраду. Или в крайнем случае перебежать. – Ты же на каблуках! – добавляю голосом разума.
Она на мгновение замирает и, наклонившись вперёд, расстёгивает чёрный ремешок, плотно обнимающий щиколотку. Туфля отрывается пяткой от ступени, замирает на мыске и непринуждённо соскальзывает с ноги, обнажая стопу, обтянутую плотной чернотой чулка. Кубарем скатывается по металлическому пандусу и падает на асфальт, едва не задевая мои кроссовки. Вторая повторяет тот же путь.
– Как видишь, нет, – заявляют локоны, разметавшиеся по плечам. Алиса, не оборачиваясь, с вальяжностью покачивая бёдрами, поднимается выше, пачкая чулки бетонной пылью. Я трепетно поднимаю туфли, ещё хранящие тепло ступней, и, сжимая их лакированные бока, взбираюсь следом.
Перешагнув последнюю ступень, она останавливается на длинной змееобразной площадке, изрезанной полосами света. Внизу, под нами, с шумом проносятся автомобили, сквозь стеклянные стены виднеются ярко-голубое небо, набережная и дома. Но вместо того чтобы двинуться дальше, Алиса неожиданно стискивает мою руку, обдавая кожу холодом пальцев. С непреклонностью вжимает меня спиной в нагретую солнцем панель – так, будто хочет проломить стекло и столкнуть вниз.
– Здесь? – бормочу, недоумённо оглядываясь по сторонам. Не находя в себе сил пошевелиться. Не желая противиться жгучему мороку алых губ. Пальцы мои разжимаются, и туфли падают на бетонный пол.
– А что? – смеётся она, оглаживая острым ногтем мою шею, пересчитывая кольцами позвонки. Из солнечного сплетения поднимается тяжёлая зыбь смятения, смешанного с восторженным трепетом. А вместе с ними – нестерпимо сладкая боль напряжения. – Не нравится? – искусительно вопрошает всезнающая темнота очков.
Я сдёргиваю их, открывая опаляющую бездну возбуждённо блестящих глаз, от взгляда в которые у меня кругом идёт голова. Острое, уже забытое наслаждение вскипает в крови, выкручивает жилы, пульсирует в висках. Не отступая, обрушиваясь жаркой волной похоти.
Я высвобождаюсь и рывком вдавливаю Алису лопатками в запотевшее стекло – туда, где только что стоял сам. Она сгибает ногу, разрешая солнечному свету облобызать белизну колена, и проводит им по моему паху. С поддразнивающей медлительностью очерчивает колом торчащий член, будто интересуясь:
Я в упоённом самозабвении сжимаю её колено, оглаживая манящую теплоту разгорячённой кожи. Сминаю подол бесстыдно короткого чёрного платья, сквозь ткань протискиваясь пальцами в тесноту бёдер.
Она нетерпеливо смотрит мне прямо в глаза. И, не говоря ни слова, интересуется:
Заставляя меня нащупать собачку молнии на джинсах, расстегнуть ширинку. Задрать юбку – и наконец вставить. Почувствовать, как сознание застилает пелена исступлённого восторга. Как по телу проходит бешеная экстатическая дрожь.
Теперь она никуда не ускользнёт. Не оставит меня томиться в одиночестве, не обречёт метаться по городу в надежде отыскать следы её присутствия.
Она здесь, скользит руками по стеклу. Царапает его чёрными ногтями, оставляя на поверхности смазанные отпечатки мокрых пальцев. Я толкаюсь в неё, пылко горячую, вызывающе свободную, и с жадным, разнузданным блаженством понимаю, что сегодня она принадлежит только мне.
* * *
И сегодня.
В это почти невозможно поверить, но я вжимаю Алису в холодную керамогранитную стену вестибюля метро. Провожу ладонями по расслабленным ногам, ощущая жар распалённой кожи под тканью чулок. С вороватой поспешностью припадаю губами к коленям – едва уловимый аромат духов смешивается с креозоловым запахом стальных рельсов и деревянных шпал.
– Уважаемые пассажиры! – объявляет голос информатора, вихрем вырывающийся из раскрытых дверей прибывшего электропоезда. – Будьте внимательны: следите за сохранностью своих вещей и документов, не оставляйте их без присмотра…
Я, не дослушав, инстинктивно дёргаюсь, отрываясь от вожделенной теплоты коленей. И оборачиваюсь, глядя, как на платформу высыпает разношёрстная толпа, спешащая к эскалатору. Но никто даже не смотрит в конец вестибюля – туда, где притаились мы. За нами наблюдает только Атлант с настенной мозаики, который держит на плечах небесный свод. Причём взгляд такой замученный, отрешённый, что мне становится не по себе.
– Не могу, – наконец не выдерживаю, отстраняясь, опускаясь на блестящую лестничную ступень. – Нет, ну правда! – В попытке вымолить прощение я указываю пальцем на Атланта. – Он какой-то стрёмный. Не могу.
– Посмотрела бы я на твоё лицо, если бы тебе отрезали член, – задумчиво отзывается Алиса.
Я с недоумением поднимаю голову, бормоча конфузливое:
– Что? – Как будто сейчас она взмахнёт немилосердной рукой с остро заточенными ногтями и оскопит меня. Эта нелепая мысль вызывает почти панический ужас.
– Он же кастрат. Ты что, не знаешь? – Чёрные глаза округляются, в них мелькает изумление, смешанное с разочарованием.
Ну вот. Опять она посчитала меня необразованным болваном. Зачем я только рот раскрыл?
– Ну… – признаюсь, чувствуя себя последним идиотом, – я как-то не очень разбираюсь…
– Да нет, не вообще, – алые губы кривятся в извиняющей улыбке, – а только этот. – И снисходительно поясняют: – Сначала у него был член. На мозаике. Но потом наши блюстители нравственности решили, что это страшный разврат, – раскатывает Алиса на языке свистящую «ш». – Дети же смотрят.
– А-а… – потираю лоб я. Тут же с деланым негодованием соглашаясь: – И правда. Ужас-то какой! Вдруг мальчики увидят.
Алиса делает вид, что не замечает сарказма, и кивком указывает на угловатый край белой мозаичной накидки, стыдливо прикрывающий срамное место.
– Они тоже так подумали. Вот и отрезали от греха подальше. Не обижай мужика, – с дрожащим в горле смехом резюмирует она. – Ему пришлось нелегко.
Поднявшийся ветер спутывает её волосы, колышет подол красного платья, по-хозяйски трогает разгорячённую наготу бедра. Вестибюль наполняется гулом приближающегося поезда, который рассекает воздух. Алиса, не говоря ни слова, тащит меня вниз по ступеням, волочит вдоль платформы и вталкивает в призывно пустой вагон. Прижимается ненасытными губами к моему рту, отчего на языке остаётся горьковато-сладкий вкус помады.
– Осторожно, двери закрываются, – дежурно предупреждает голос на записи. Я с упоением втягиваю острый мокрый язык. Краем глаза глядя, как створки с требовательным знаком «не прислоняться» захлопываются. И с оголтелым ребяческим неподчинением вжимаю в них Алису.
Поезд с шумом набирает скорость, оставляя позади вестибюль, и влетает в темноту тоннеля. В ту же секунду, когда я сминаю в кулаке податливо мягкий край юбки и ощущаю неутолимое лихорадочное нетерпение, ноющее в паху.
Мы оба знаем: времени почти нет. На следующей станции в вагон хлынет толпа, и нам придётся смешаться с ней, сделать вид, что ничего не было.
Надо спешить.
Я нехотя отрываюсь от горячей бездны приоткрытого рта. Одной рукой нащупываю застёжку ремня на джинсах. Но тут поезд неожиданно тормозит, и меня с силой утягивает назад. Не успев схватиться за поручень, справиться с головокружением и дрожью в руках, я валюсь спиной на грязный, пыльный пол. Увлекая Алису следом, распластывая её на себе.
Покрываю поцелуями ледяные пальцы, стиснутые холодом колец, трепетно впиваясь губами в милостиво подставленную, покрытую испариной шею. Зарываясь носом в душную сень взъерошенных волос. Чувствуя, как кровь бешено гудит в висках.
Алиса сама жадно торопливым движением расстёгивает мою ширинку, подаваясь вперёд. Резким толчком насаживается сверху.
Меня обуревает опьяняющее, пожирающее наслаждение – такое острое, что я едва сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас.
Поезд снова трогается с места. Мелькают чёрные стены, опутанные сетью проводов; сквозь приоткрытые окна врывается ветер, взъерошивающий волосы Алисы. Которые лезут мне в глаза, щекочут нос, попадают на язык.
Она, двигаясь в такт стучащим колёсам, нетерпеливо елозит носками туфель по полу, упираясь ладонями в мою грудь. Впиваясь ногтями в ключицы, сжимает шею, отчего в теле мелкими искрами вспыхивает сладкая блаженная боль, которая охватывает мои пальцы, пеленой застилает глаза. Усиливает и без того невыносимое алчное удовольствие.
За окнами вспыхивает свет вестибюля станции – поезд выбирается из темноты тоннеля и медленно сбрасывает ход. А я, прижимая Алису к себе, с хрипом изливаюсь меж её широко разведённых бёдер. Задыхаясь, торопливо нахожу ртом алые распалённые губы. Нутром понимая, что сейчас, когда поезд замрёт у края платформы, она выскочит наружу. Снова оставит меня одного. Осенит на прощание коротким эфемерным:
– До завтра.
И растворится в толпе…
* * *
…чтобы появиться на следующий день и повести меня на террасу ресторана с видом на залив. Сесть в широкое мягкое кресло, забросив ногу на ногу, и смотреть, как ветер поднимает рябь на воде, всколыхивает солнечные блики, лениво распластавшиеся на её поверхности. Как он играет краями белой скатерти, оглаживая ими плотно прижатые друг к другу колени. С любопытством ветер заглядывает в бокал, наполненный красным вином. Вопросительно-нетерпеливо вздыбливает уголок сырной карты, лежащей передо мной.