Мира Тернёва – Тиамат (страница 21)
– Нет, – качаю головой, – не надо. Я просто кое-кого ищу.
Алиса могла быть здесь. Провести тут ночь – одна или с кем-то ещё. Сесть за эту самую стойку и заказать коктейль. Тронуть влажным языком кончик трубочки, жадно обхватить губами, оставляя на ней похотливо алый отпечаток помады.
Её должен был запомнить хоть кто-нибудь.
– Ой, нет, извините. – Барменша, сама того не подозревая, вдребезги разбивает мои надежды. – Я только сегодня с больничного вышла. Меня недели две не было. А вообще, – добавляет она, протирая стакан, – тут всегда столько народу… Всех и не упомнишь.
И последняя фраза отзывается в моей голове слегка насмешливым голосом Алисы.
Я вздрагиваю, поднимаясь. Тянусь к выходу, оставляя позади ряды пустых столиков и непомнящую темноту. Сажусь в машину и трогаюсь с места, почти не глядя на дорогу, не обращая внимания на сигналы светофоров, знаки и разметку полос.
В лунатической отрешённости я следую по запутанному маршруту, который диктовали немилостивые багровые губы. Не по памяти – по сверхъестественному наитию – плутаю в хитросплетениях переулков, пробираясь сквозь тесноту заторов. Саркастично снисходительный голос до сих пор отдаётся в ушах так отчётливо, что я оборачиваюсь: надо убедиться, что Алиса в самом деле не сидит рядом, забросив ноги на приборную панель, распоряжаясь:
Я послушно останавливаюсь у бизнес-центра, сверкающего стеклянным фасадом. По нему, как по гладкому льду, скользят солнечные лучи, спускаясь от самого верха к монотонно крутящимся дверям. Которые с податливостью впускают меня в широкий прохладный холл.
Оказавшись внутри, я невольно зажмуриваюсь: на блестящей кремовой плитке пола, на вытянутой вдоль стены футуристической стойке ресепшен отражается белёсый свет ламп. Наотмашь бьющий по глазам, отчего в голове снова вспыхивает мерцающая искрами похмельная боль.
На быстром бесшумном лифте я поднимаюсь сперва на третий этаж, затем на пятый. В длинных коридорах, пестрящих рядами офисных дверей, по очереди распахиваю каждую из них. Вырывается вихрь голосов, телефонных трелей, перестук каблуков, жужжание принтеров, шум кондиционеров. Мелькают галстуки, накрахмаленные рубашки и чёрные юбки, прилично скрывающие колени.
– Алиса? – глупо вопрошаю я, отыскивая взглядом вожделенные смоляные локоны. И, найдя, в предвкушении бросаюсь навстречу. С нетерпением хватаюсь за локоть, обтянутый шёлковой белизной рубашки.
Женщина истошно вскрикивает и оборачивается. Я в ужасе отшатываюсь.
Это не она.
Не помня себя, я влетаю в следующий офис, скользя по плиточному полу, едва не врезаясь в деловито пьющих кофе мужчин в костюмах. Врываюсь в монохромную обыденность, лелея надежду найти в ней яркость напомаженных губ, презрительную насмешливость чёрных глаз. Бросаясь за каждыми каблуками, следуя за каждой юбкой, умоляя их:
– Алиса!
– Охрана! Охрана! – надрывно отзывается растревоженная рутина. Верещит заполошно звенящими телефонами, в испуге захлопывает двери. Оттаскивает меня к лестнице со словами: – Ты кто такой?! А ну, пошёл отсюда!
Меня толкают в спину, и я, спотыкаясь, едва не лечу кубарем по скользким, только что вымытым ступеням. Не к ногам Алисы, не к серебристой «Тойоте-Королле», а в пустоту вышибающей дух безнадёжности.
– Кто его вообще пустил? – спрашивает фальцет сверху. – Куда вы смотрите? Почему к нам психи с улицы ходят?!
Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Но жилистый пучеглазый охранник тут же злобно ощеривается, повторяя:
– Так, пошёл отсюда! – И с деланой любезностью осведомляется: – Или тебя довести?
Выбора не остаётся: приходится уходить. Спускаться обратно в холл, выбираться наружу, на разгорячённый воздух, и отпирать дверь машины, в отчаянии опускаясь на раскалённое, как адская сковорода, сиденье.
Здесь Алисы нет. И никогда не было. Но куда ещё она могла пойти? Что ей нужно?
Может, очередное платье?
Одно из десятков, трагически распятых на вешалках. Ждущих снисходительного интереса, дозволения обтянуть широкие бёдра, коснуться теплоты вздымающейся груди. Я ощупываю платья, опасливо косясь на стоящих в стороне консультанток. По счастью, ни одна из них меня не узнаёт: заступила другая смена. Интересно, заметил ли вообще бутик пропажу?
Господи, как я тогда перепугался! Думал, меня четвертуют на месте. А сейчас, вынимая бирки одну за другой, рассматривая цены, не могу сдержаться и глупо злодейски улыбаюсь: мы умыкнули одну из самых дорогих вещей. Да, надо признать, я давно не ощущал такого яростного бурления адреналина в крови.
В конце концов, у них оказалась никудышная система охраны. Может, после этого случая они чему-нибудь научатся. Поставят, скажем, дополнительные камеры видеонаблюдения, наймут громил – вроде тех, что спустили меня с лестницы в бизнес-центре. И вообще, станут более бдительными. Иначе так можно вынести весь зал.
Приходила ли она сюда за лёгкой добычей во второй раз? Ведь я безвозвратно испортил предыдущую. Даже жаль. Хотя Алиса, кажется, совсем не расстроилась.
Я сминаю чёрное и зелёное платья, украдкой прижимаясь к ним носом. Втягиваю сладковатый аромат духов и новой ткани, пытаясь угадать, какое из них она могла надеть. А затем двигаюсь к следующей вешалке – снова и снова. Хватая без разбору всё подряд, не обращая внимания на недоумённо-опасливо пересмеивающихся за спиной консультанток.
– Вам помочь? – спрашивает одна из них.
Но я молчу, ощупывая, обнюхивая платья одно за другим, отбрасывая их, потому что не узнаю запахов тела Алисы.
Её не было и здесь. Она не проводила ногтями по тканям, не отдавала им своего тепла. Она исчезла, растворилась. Ушла навсегда. И мне никогда её не отыскать.
* * *
Домой я приезжаю в унылом бессилии, ощущая лишь глухую вакуумную пустоту, не в состоянии думать ни о чём. Сейчас бы упасть на кровать и не просыпаться ближайшую сотню лет.
Но стоит открыть дверь, как с порога в нос ударяет густая вонь ладана, пропитавшая стены, и ввинчивается в уши гулкий певческий бас:
– Спаси нас, Боже, от всякого зла, дьявольского наваждения, чародейства и злых людей. Как воск тает от огня, так и растают все злые ухищрения рода человеческого. Во имя Святой Животворящей Троицы, Отца и Сына и Святого Духа, да спасены будем.
В прихожей, держа зажжённую свечу, перекрещивая пламенем стены, голосит бородатый поп. Тамара Георгиевна, на его фоне кажущаяся ещё меньше и худее, чем обычно, стоит позади и вполголоса как в трансе повторяет каждое слово. Глаза её благоговейно зажмурены, губы искривлены в восторженной полуулыбке.
Мне не хочется ничего, лишь тишины и покоя. А их голоса мучительно дёргают за нервы, отзываются пульсирующей болью в висках.
– Господи, – протягиваю с изнеможением, сбрасывая обувь, – вас ещё не хватало.
И они оборачиваются, прерывая сеанс изгнания нечистой силы из цветастых обоев.
– Это он? – утробным басом осведомляется батюшка, оглядывая меня с головы до ног.
– Он, – обрадованно подтверждает Тамара Георгиевна. И на всякий случай с опаской делает шаг назад, чтобы спрятаться за широкую поповскую спину.
А тот вплотную подходит ко мне, поднося свечу к лицу, от которой перед глазами вспыхивают жёлтые круги. Я негодующе отмахиваюсь, отступая. Но поп неумолим: он движется за мной ходячей горой и взмахивает огромным животворящим крестом, отчего на мгновение кажется, что сейчас мне размозжат голову. Я в ужасе дёргаюсь, подаваясь в сторону.
– Целуй, – неумолимо приказывает он, поднося крест к моим губам. В нос ударяет дымный запах ладана, от которого слезятся глаза.
Отшатываясь, я принимаюсь вопить:
– Да вы что, обалдели?! Не буду я ничего целовать!
Но, кажется, именно этой реакции они и ожидали. Старуха перекрещивается и принимается с придыханием шептать:
– Не убоишися от страха нощнаго, от сряща и беса полуденнаго…
И поп со знанием дела кивает, взмахивая зажжённой свечой. Её пламя испуганно вздрагивает.
– Яко тает воск от лица огня, – нараспев возвещает он, присоединяясь к молитве, – тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением.
Меня охватывает острое чувство сюрреализма происходящего. Я непонимающе смаргиваю и по очереди оглядываю обоих.
– Вы совсем рехнулись, что ли? Какие, на хрен, бесы?
– А ты, отродье диавольское, – взвизгивает Тамара Георгиевна, трясущимся пальцем указывая на меня, – не сквернословь пред ликом Божиим! – Тут же она с горячностью воздевает руки к потолку, умоляя люстру: – Избави раба твоего Ивана, великий Архангеле Михаиле, от всяких прелестей диавольских…
– Совсем уже крыша поехала! – хватаюсь я за голову. Единственный мой оплот надежды – чуть менее сумасшедший поп, его-то я и пытаюсь вразумить: – Да вы что, не видите? Посмотрите на неё! Она же больная! По ней психушка плачет! – Я указываю на бормочущую старуху, раскачивающуюся в экстатическом благоговении.
Но голос разума остаётся неуслышанным.
Тогда я влетаю к себе в комнату, захлопываю дверь и придвигаю к ней старый громоздкий телевизор, чтобы незадачливые экзорцисты не вломились следом и ненароком не привязали меня к кровати. И, хлопнув себя по лбу, принимаюсь истерично хохотать.
Да как же я раньше-то не догадался? Это же было очевидно!
Опускаясь в кресло, тянусь к телефону. Пока набираю номер, краем глаза смотрю, как чёрная фигура, расплывающаяся за стеклом, старательно перекрещивает дверь и обливает её святой водой.