Мира Тернёва – Тиамат (страница 18)
Тамара Георгиевна, шаркая тапками, выходит в коридор. Возле зеркала над тумбочкой любовно повязывает голову прилично невзрачным платком, заправляя торчащие седые волосы. Оборачивается, замечает меня и всплёскивает руками.
– Ой, Ванечка. С праздником, – с блаженной радостью говорит она.
– С каким? – хмуро отзываюсь я, не вставая с кровати.
Старуха, будто только и ждавшая этого момента, принимается горячечно тараторить, неся заблудшему грешнику благую весть:
– Да как же! Троица сегодня. Единосущная и нераздельная. День сошествия Святаго Духа, – нараспев твердит она, приосаниваясь, и её мутные старческие глаза озаряются трепетным восторгом благодати. – Обязательно надо в храм сходить! – с причмокиванием добавляет Тамара Георгиевна, смотря прямо на меня. – На литургию. Нельзя не пойти, Илюшенька.
Я мысленно усмехаюсь. Как будто ей нужен серьёзный повод, чтобы отправиться в церковь! Тамара Георгиевна с педантичной дотошностью не пропускает ни одной службы. На календаре в прихожей, висящем на вбитом в стену огромном гвозде – наверное, именно такими Иисуса и приколачивали к кресту, – отмечены абсолютно все мыслимые и немыслимые церковные праздники, начиная от Рождества, заканчивая положением трусов Пресвятой Богородицы во Влахерне. Кажется, что, если старуха не придёт в храм хоть раз, променяет блаженный запах ладана и завывания батюшки на уют домашнего кресла и бурчание телевизора, тотчас разверзнутся небеса. И оттуда, гневно потрясая пальцем, самолично сойдёт апостол Пётр. Нестерпимо громким божественным басом зачитает нарушенные заповеди, ударит презренную грешницу по лбу Библией и часословом. После чего пинком под зад отправит прямиком в адский котёл. Нет, уважительной причиной для пропуска службы может быть только сама смерть. И то на этот счёт меня одолевают смутные сомнения.
– Да-да, – бросаю, поднимаясь, – обязательно. Вот прямо сейчас и пойду.
Я делаю шаг в коридор, с нескрываемым злобным восторгом хватаю лежащие на тумбочке старухины ключи. И выхожу в подъезд, запирая дверь прежде, чем Тамара Георгиевна успевает осознать происходящее.
После чего спускаюсь на улицу, сажусь в машину, завожу двигатель. Проезжаю один квартал, затем другой. Позади остаются овощные ларьки, трамвайный парк и недавно открывшаяся станция метро. Но направляюсь я, разумеется, не в церковь. А обратно в презрительно равнодушный двор, открывающий пучины блаженного ада, – к дому Алисы. В надежде вырваться из сжавшей меня в тиски серости небытия, убогости несуществования.
Но в её окнах по-прежнему зияет пустота. А тяжёлая резная дверь остаётся всё так же безразлична к моим мольбам. В отчаянии я плетусь обратно к лестнице – не могу пользоваться здешним лифтом: его насмешливые зеркала издевательски множат отражения моей юродивости и с хохотом бросают их прямо в лицо.
Я уже ставлю ногу на ступень, когда слышу звук поворачивающегося в замке ключа. По коридору идёт импозантный мужчина лет сорока в пиджаке и шляпе-котелке, уткнувшийся в широкий экран смартфона.
– Извините, – говорю, перехватывая его у лифта, – вы не видели девушку из этой квартиры? – киваю на дверь Алисы.
– Девушку? – недоумённо моргает тот, с недоверием оглядывая меня с головы до ног.
– Ну да. Брюнетку примерно вашего роста, – глупо объясняю я. – На каблуках.
– Отсюда? – Он, нехотя оторвавшись от экрана, косится на дверь и пожимает плечами. – Не знаю такую.
– Да как же…
– Послушайте, – с досадой перебивают меня, – я живу тут уже лет десять. И, если честно, вообще не помню, чтобы эту квартиру кто-то покупал или снимал. – Мужчина нетерпеливо вжимает кнопку вызова лифта и наконец исчезает в зеркальной пасти, мягко смыкающей стальные зубы. Оставляя меня растерянно мяться в неприветливой тишине.
Я спускаюсь по лестнице, пока не замираю перед блестящим металлическим пандусом. Да нет, бред какой-то. Наверняка бдительный сосед просто посчитал меня подозрительным и сделал всё возможное, чтобы я поскорее убрался восвояси. Мало ли нас таких – сомнительного вида идиотов – заявляется по сто раз на дню и трётся около одной из дверей.
На парковке я высматриваю серебристую «Тойоту-Короллу». Вот только на её привычном месте гордо высится чужой «Паджеро», с холодной надменностью глядящий темнотой тонированных стёкол. А машины Алисы будто никогда и не было.
В недоумении оборачиваясь, замечаю молодую женщину в длинном летнем плаще, катящую коляску. И с надеждой подбегаю к ней, выспрашивая, не видела ли она темноту чулок, не может ли подтвердить реальность чёрных локонов и беспощадно алых губ.
– Ой, нет, молодой человек… – с сожалением отзывается она, кривя растрескавшиеся губы в сострадательной улыбке. – Не видела.
Я в изумлении отшатываюсь. Несколько раз совершаю странный ритуал вызова дьявола – умоляя все силы мира, чтобы он существовал: обхожу дом против часовой стрелки, дёргаю намертво захлопнутую железную подъездную дверь, поднимаю взгляд к окнам. Кажется, что плотные занавески, которые всегда были кремовыми, сделались матово-серыми.
Меня охватывает тягучий панический ужас.
Господи, не может быть! Я что, в самом деле рехнулся и всё это время гонялся за призраком? За собственной иллюзией?
Нет-нет-нет, я явственно ощущал манящую теплоту её бёдер, горькую влажность разгорячённого джином языка. Запускал пальцы в густые волосы, касался ледяных пальцев. Чувствовал боль от бритвенно-острых ногтей, впивающихся в кожу.
Может, Алиса в очередной раз решила посмеяться надо мной и подговорила соседей вместе с прохожими? Они все разыгрывают театральную постановку, чтобы окончательно запутать меня, сбить с толку, свести с ума. А почему нет? Ей ведь нужны развлечения. Кипучий азарт, вспыхивающий алчным блеском в глазах. Пробуждающий интерес к жизни.
В последнем приступе отчаяния я бросаюсь к бомжу с клочковатой бородой, который вынимает из урны пустые бутылки и складывает их в замызганный пластиковый пакет.
– Ну, не знаю, – скучливо отзывается он, выслушав меня. Глядя осоловелыми подслеповатыми глазами из-под густых косматых бровей, помедлив, протягивает: – Надо подумать.
Я понимающе вынимаю из барсетки сторублёвую купюру, которая тут же исчезает в сжатых грязных пальцах с обгрызенными ногтями.
– Видел я тут одну тёлочку, – пожевав губами, начинает бомж, выливая из очередной бутылки остатки пива. Затем, стряхивая капли, бережно кладёт её в пакет к остальным. – Сиськи – во! – И с горячностью сжимает обеими руками невидимые шары, обозначая размеры вожделенного бюста. – Красотка! Ну чисто вылитая Мадонна, базарю! Только молодая. Такой и засадить не грех… – мечтательно вздыхает он.
– Да нет, – с нетерпением обрываю я, – не блондинка.
– А-а-а… Не, брат, – протягивает бомж, громыхая бутылками. – Тогда не помню. Я как-то, знаешь, – он неопределённо взмахивает рукой, выставляя напоказ дырку в растянутой кофте, из которой торчат спутавшиеся подмышечные волосы, – больше по светленьким. А эти все – суки и стервы. Все как одна, базарю! Вот была у меня жена… – с вдохновением начинает он, и я раздосадованно отмахиваюсь, прерывая ненужный, неинтересный рассказ.
Как будто мне есть дело до его жены! Да чёрт бы побрал их всех! Это бесполезно. Только время зря трачу.
С зудящим, ещё больше распалившимся раздражением я возвращаюсь на парковку, дёргаю дверную ручку «двенашки» и бухаюсь на сиденье, поворачивая ключ зажигания. Слушая вялое гудение насоса, сменяющееся тягостным щелчком в стартере.
– Да заводись уже! – ударяю по рулю, выжимая педаль газа. Господи, до чего убогая колымага! Каким местом я думал, когда её брал?! Правильно говорят: не можешь позволить себе нормальную машину – ходи пешком. Катайся на метро – будет даже быстрее. А главное, дешевле. Во сколько сейчас обойдётся ремонт – и подумать страшно. Не проще ли разбить это корыто с болтами ко всем чертям и сдать на металлолом? Всё равно на большее оно не годится.
Двигатель, словно услышав эти мысли, принимается испуганно тарахтеть. И я выруливаю из двора, чтобы вернуться домой прежним маршрутом.
К этому времени на город опускается темнота. Стыдливо скрывая увечность однообразных серых панелек, замазывая выщерблины на асфальте, как умелый гримёр. Зажигая отвлекающие внимание фонари и мерцающие вывески магазинов и кафе. Будто говоря: посмотрите, у нас на самом деле красиво. Если не приглядываться, даже можно жить. И не испытывать острого желания вздёрнуться на ближайшем столбе.
Я поворачиваю ключ в замке, который поддаётся с неожиданной мягкостью, и отпираю дверь. С порога меня встречает утробно завывающая мгла, не унимающаяся, даже когда я щёлкаю выключателем. У стены на полу в прихожей сидит Тамара Георгиевна и, раскачиваясь из стороны в сторону, скулит, как раненый зверь. Платок её съехал на подрагивающую сморщенную шею, седые клочковатые волосы растрепались, выставив на всеобщее обозрение унизительные проплешины, блестящие в жёлтом свете ламп.
Завидев меня, старуха принимается голосить ещё громче, ещё пронзительнее. Но этот надрывный безысходный вой не вызывает во мне ничего, кроме поднимающегося откуда-то изнутри, из глубин подсознания, мстительного наслаждения. Я стою напротив неё и неотрывно смотрю в искажённое страдальческими муками лицо.