Мира Тернёва – Тиамат (страница 17)

– Может, ещё что-то подобрать? – В её словах слышится обличающая издёвка.

И я жду, что сейчас она распахнёт портьеру и обо всём догадается.

– Н-нет, – говорю, – пока не надо.

Тогда тень её наконец-то исчезает.

Я облегчённо вздыхаю, вытирая взмокшее лицо подолом одного из дорогущих платьев. Отмечая мелькнувшую на задворках сознания тень постыдного удовлетворения. Но какая, в сущности, разница? Алиса только что с моей помощью обнесла бутик на сто тысяч. Вряд ли я нанесу ему больший ущерб.

Господи, если отсиживаться здесь и дальше, они всё поймут. И тогда мне точно конец. Остаётся только бежать – прямо сейчас.

Я опасливо выглядываю в коридор и делаю нерешительный шаг в зал, по-прежнему сжимая в руке отрезанную бирку, чувствуя, как липко дрожат пальцы. Если сейчас хоть одна из консультанток поднимет тревогу, придётся иметь дело с охраной. А заодно и с полицией, которая уже не станет церемониться.

На негнущихся ногах я прохожу мимо кассы, глядя на вожделенный выход, сверкающий белизной металлоискателя, от которого меня отделяют ряды вешалок и манекены в ярких брючных костюмах и летних сарафанах. Нужно сделать только пару шагов. Совсем небольших. Осторожных, чтобы никто ничего не заподозрил.

Я на мгновение замираю в дверях, когда вдогонку мне летит любезный голос консультантки, опаляющий затылок:

– А что, ничего не подошло вашей девушке?

В стылом ужасе, приковавшем меня к полу, я медленно оборачиваюсь.

– Н-нет, не подошло, – говорю, с трудом шевеля языком. И добавляю едва слышно умоляющее: – Ну… мы ещё зайдём.

После чего, миновав металлоискатель, со всех ног несусь к эскалатору, перепрыгиваю через движущиеся ступени, проскальзываю по глянцевому полу, едва не сбивая парочку подростков со стаканами газировки. И стремглав вылетаю на парковку.

Где нет уже ни Алисы, ни её машины.

* * *

Она встречает меня строптивой расслабленностью заброшенных на стол ног. Губительным блеском лакированных каблуков. Беззастенчивостью короткого красного платья – того самого, ради которого мне пришлось пережить невыносимо тягостные минуты стыда.

Я подаюсь вперёд, и она, не оборачиваясь, жестом приказывает остановиться. Молча наполняет широкобёдрый бокал вином, отчего в воздухе повисает кисловатый запах. По узким стеклянным краям скользит игривый свет, падает в темноту вина, всплеском взлетает к багровым губам.

– И это… того стоило? – наконец осмеливаюсь заговорить, по-прежнему стоя поодаль, не решаясь сократить разделяющее нас расстояние, растянувшееся на сотни невидимых километров. Алиса кажется бесконечно далёкой и недосягаемой, как уплывающий к горизонту мираж. – А если бы меня поймали? Ты хоть понимаешь, что было бы?

Она не отвечает, крутя ножку бокала, беззащитно тонкую, готовую в любой миг переломиться пополам под натиском пальцев. Но по бесстыдно дрожащим уголкам губ я понимаю: Алисе понравилось устроенное ею же зрелище.

И с сомнением делаю шаг, оказываясь у неё за спиной.

– За что хоть такие деньги? – вздохнув, бросаю, не особо рассчитывая на ответ. – В смысле… Нет, тебе, конечно, очень идёт, – спешу оправдаться, поняв, насколько двусмысленно прозвучала фраза. – Но я думал, платья за сто тысяч выглядят как-то… – Я замолкаю, пытаясь подобрать подходящее слово.

– Шикарнее? – смеются смоляные локоны, угадывая мою мысль.

Я опускаюсь на ковёр, зарываюсь пальцами в мягкий ворс. Не поднимая взгляда, лишь краем глаза замечая, как сверкают блики на её туфлях.

– В таких бутиках покупают не вещи, – продолжает Алиса, делая глоток, запрокидывая голову. На белой шее ярко вычерчиваются позвонки. – А статус. Чтобы показать другим: смотрите, я могу себе это позволить. У меня есть чувство стиля и деньги. А значит, и власть.

– Я думал, ты против того, чтобы пускать пыль в глаза.

Она резко разворачивается в кресле, сбрасывая ноги со стола. Придавливает острым каблуком ковёр в паре сантиметров от моих пальцев. Так, что я опасливо отдёргиваю руку.

– Думаешь, мне это нужно?

Вместо ответа отрицательно мотаю головой, спеша откреститься от высказанной глупости. И заодно избежать обжигающего взгляда немигающих чёрных глаз.

Я умоляюще касаюсь безжалостного каблука. Ощупываю выступ платформы, пачкая лакированную поверхность отпечатками пальцев, смазывая отражающиеся в черноте блики. Заискивающе дотрагиваюсь губами до вздёрнутого носка. Провожу языком, оставляя мокрый след.

Она, не говоря ни слова, милостиво позволяет мне стянуть туфлю, обнажить тесно сжатые пальцы, скрытые под плотной тенью чулка. Но когда я подобострастно обхватываю тёплую ступню, Алиса подаётся назад, отталкивается другой ногой от пола и с глумливой медлительностью отдаляется вместе с креслом. Оставляя меня глупо стоять на коленях перед пустотой.

Я ползу следом, протягивая руку к мнимо беззащитной лодыжке, высвобожденной из тесноты туфли.

– Нет, – с жестокостью отрезает она, из-за чего я на мгновение обескураженно замираю.

Чтобы тут же с робкой надеждой потянуться к подолу алого платья, скрывающему белизну бёдер. Сжать его в кулаке, засунуть в рот, стиснуть зубами, смять языком, обсосать, как леденец, шероховатую ткань, которая ещё хранит тепло её тела.

И дёрнуться от боли, опалившей шею.

– Я сказала «нет», – неумолимо твердят остро заточенные ногти, впившиеся в мою кожу. – Пусти, – добавляют они.

Я лишь упрямо качаю головой, ещё крепче смыкая зубы, продолжая, как капризная собака, жевать шифоновый подол. Чувствуя, как он намокает от слюны, податливо размягчается во рту.

В горле Алисы дрожит снисходительный смех. Она снова отъезжает назад, будто решив раззадорить меня – заставить ухватиться за платье обеими руками. В голодной непреклонности сжать губами мокрую ткань, потянуть на себя.

И, наконец, с громким треском разорвать поперёк. Обнажить долгожданную теплоту бедра. После этого я валюсь спиной на ковёр, по-прежнему стискивая в зубах алый лоскут с торчащими нитями.

На мгновение в чёрных глазах мелькает замешательство. Я испуганно вжимаюсь в пол, готовясь к мучительной казни. Но багровые губы неожиданно растягиваются в удовлетворённой улыбке, и тишину оглушает пронзительный смех. По моему подбородку стекает вязкая капля слюны, а Алиса, довольная сценой, исступлённо хохочет, не в силах остановиться.

– Ладно, – говорит она, насмеявшись вдоволь. – Приходи завтра к трём часам.

IV

. Император

В назначенное время меня встречает лишь наглухо запертая дверь. Алиса не появляется ни к трём часам, ни к пяти.

Я долго брожу кругами по двору, снова поднимаюсь на четвёртый этаж и, измаявшись у молчаливой двери, спускаюсь обратно, подставляя лицо колючей мороси. Понимая, что Алиса сегодня уже не придёт. Что она в очередной раз забыла об уговоре или попросту не посчитала нужным предупредить о своём исчезновении. Действительно, кто я такой, чтобы передо мной оправдываться? И эта ставшая привычной мысль неожиданно вызывает во мне не угодливое смирение, как прежде, а желчную досаду.

Томительная надежда обращается в вязкое муторное разочарование. Я снимаю «двенашку» с ручника и медленно трогаюсь с места. С тягостной обречённостью выруливаю на проспект и ползу к эстакаде, нехотя оставляя респектабельный район позади. Мне пора обратно в серое уныние неотличимых друг от друга хрущёвок с облезлыми неостеклёнными балконами, запылившимися окнами, вандальски изуродованными плитами, клеймёнными рекламой солей и спайсов.

Я останавливаюсь у пятиэтажки Тамары Георгиевны и, заглушив болезненно стучащий двигатель, ещё долго сижу в машине, барабаня пальцами по рулю. Мысленно готовясь к очередному концерту в местном филиале Кащенко, стены которого всегда окроплены святой водой. И наконец выхожу, раздражённо хлопая дверцей, так что эхо вспугивает сидящих на дубе голубей и ещё долго отдаётся в голове.

Железная дверь, визгливо пища, со скрипом отворяется, и я окунаюсь в душную подъездную вонь. Плетусь наверх, проходя один этаж, затем второй, отпихиваю ногой пивную бутылку с плавающими бычками, поставленную прямо на ступень. Остановившись у обитой убогим дерматином двери, пытаюсь провернуть ключ в замке – тот, по традиции, никак не хочет отпираться. Я налегаю на ручку, дёргаю её на себя, но створка упорно не поддаётся. Да сколько можно?! Сто раз ведь говорил: поменяйте замок. Даже деньги давал. И куда она их дела, спрашивается? Да ясно куда: в церковь отнесла. Ведь надо накупить свечек, икон, заплатить за крещение, отпевание, венчание, причастие – покормить нищих и обездоленных попов, у которых от голода животы пухнут так, что рясы по швам трещат. Всё лучше, чем обустраивать собственный дом.

С силой я проворачиваю ключ и в злобном бессилии ударяю коленом по обивке, заставляя упрямую дверь наконец открыться и впустить меня в тесноту старушечьей квартиры. В глубине которой слышится бессвязное бормотание, заглушаемое экзальтированными воплями телеведущего.

Я, не разуваясь, отпихнув сваленную у порога обувь, прохожу к себе в комнату и в изнеможении плюхаюсь на кровать. Лишь тогда краем глаза замечаю, что футболки не висят на спинке стула, а небрежно свалены на кресло. Из-под них выглядывает чёрный уголок ноутбука, который я перед уходом ставил на стол.

Прекрасно. Она снова рылась в моих вещах. Я напряжённо сжимаю кулаки, едва сдерживая неожиданно вспыхнувшее острое желание пойти и впервые закатить скандал.