Мира Ши – Не верь лисьим сказкам (страница 8)

Теперь Изаму понял и проблески манер, и непринужденное остроумие, и проницательность, и то ощущение опасности, что настигло его, когда он стоял лицом к лицу с пленником. Но это все были лишь мгновения: сейчас в длинном, изгибистом силуэте пленника не было утонченной грациозности, лишь мальчишеская неуклюжесть. Он чуть не выпал из кадки, перегнувшись слишком низко, комично расплескал воду, пытаясь удержаться. Спутанные волосы закрыли ему обзор, и Кичиро нырнул обратно в кадку, хлебнув воды. Он жил айну, он был айну, и Изаму почти поверил, что образ жизни и мысли может оказаться сильнее крови и происхождения. Он хотел в это верить – тогда у него самого был бы шанс.

– Чего смотришь? – Кичиро пытался распутать особо упрямый клок. – Жуткий ты, Изаму. На меня даже хозяйка в доме Ив так строго не смотрела.

Изаму решил не спрашивать. Наверняка, такому проходимцу ничего не стоило навести шуму в доме Ив – Кичиро точно был из тех, кто мог провести жизнь за развлечениями. К тому же, любой в Угольном квартале, кому удавалось разбогатеть, был хорошо знаком с удовольствиями квартала Серебряного. Театры, чайные домики, дома Ив, поэтические мастерские, лавки иллюзий – Серебряный квартал, городской до мозга гостей, был богат на развлечения и придумки.

– В том пожаре нет моей вины, – вдруг произнес Кичиро и распутал прядь. Изаму взглянул на него без доверия. – Раз уж ты меня стережешь, то стереги как вора, а не как подлеца. Я не поджигал столицу нарочно. Просто купцы, с которыми вы торгуете, приволокли из Мариды артефакт джиннов-ифритов. Они принесли не гаснущее пламя в деревянную столицу. Винить нужно жадность того, кто сделал этот заказ.

«Оправдывается? Легко же ему это дается».

– Даже если так, не полезь ты туда, пожара бы не случилось.

– Тут ты прав. Обычно у меня не бывает оплошностей, но тот джинн, упрямец, только и мечтал, что вспыхнуть. Он нарочно сделал пламенный артефакт хрупким. Он бы развалился в руках любого, кто его взял. Мне просто не повезло.

– Такое у тебя оправдание? А если бы погибли люди?!

– Значит, погибли бы.

– В тебе ни капли сострадания, ханьё?

– Лучше они, чем императрица.

– Что ты…

– Те купцы ведь везли заказ в императорский дворец. Я не граблю, кого попало – рисковать стоит лишь ради достойной добычи. Я знал, что их товар – дары в Янтарный квартал. Представляешь, как досадно было бы, если бы вспыхнуло там. Можно сказать, я спас Ее Величество.

Кичиро ухмыльнулся самодовольно, будто действительно верил в собственную добродетель.

– Ты украл у императрицы, Кичиро. Но, на твое счастье, теперь твои таланты вора то, что поможет тебе искупить злодеяния. Хоть немного.

– Вряд ли, – беззаботно отозвался пленник, проигнорировав строгость и торжественность тона. Императрица предложила ему искупление, но он, видимо, был слишком увлечен наградой и занят горячей ванной, чтобы заметить его ценность. – Даже если нужно что-то украсть ради благого дела, это все еще кража. Ты уверен, что злодеяние ради жизни принца становится меньшим злом? Может, он, как и мы все, просто смертный. И, преступая закон ради него, мы все еще остаемся преступниками?

Изаму пришлось сжать зубы, чтобы не выплюнуть гадость, подобной тем, что лились изо рта Кичиро. «В разговоре с дураком молчание – добродетель», – любая мудрость в голове Изаму была озвучена голосом господина Гензо.

– Не надо мерить благородного человека меркой подлеца, – отозвался буси. Он не хотел потакать этим распущенным размышлениям. Ханьё мог болтать, что ему вздумается, но Изаму знал, что и слова и мысли имеют вес. Он вырос в столице, и здесь взвешивали даже взгляды. И как бы силен ни был порыв ответить на эти дешевые философствования, это бы только раззадорило пленника.

– Забавный ты, Изаму.

Видимо, Кичиро менял мнения, как змея кожу. Переменчивость его вообще бросалась в глаза: то поил незнакомого больного старика, то ни во что не ставил чужие жизни; то задавал глупые, детские вопросы, то говорил вещи, проницательные и пугающие. Изаму так и не понял до сих пор, какая сторона была правдивой. Или, по крайней мере, чего в ханьё было больше. Он решил не думать об этом слишком усиленно. Возможно, такой была природа полукровки.

Шуршащие, легкие шаги Изаму услышал с самой террасы. И пока служанки отворяли сёдзе, шурша подолами кимоно и распространяя по комнате аппетитные запахи печеной тыквы и тофу, Изаму отвернулся от кадки:

– Вылезай. Ужин подали.

Глава 3

(Кичиро)

«Я мог бы быть лисом».

«Смогу назваться именем своего рода?»

«Ты точно лис, Кичиро».

Обрывки слов, сказанных и затаенных, звенели в голове, не давая уснуть. Кичиро ворочался с одного бока на другой, и от произнесенного делалось противно. От того, чего он попросил у императрицы в обмен на услугу, пахло гнилью выгоды. Не той, что он каждый день находил в Угольном квартале ради выживания, а той, за которой тянулась порочная лисья жадность.

Кичиро возненавидел себя в тот момент, когда повторил за императрицей эти преступные слова, когда прикрылся своим желанием статуса, когда продался за нагретое местечко в Золотом квартале. Пусть это была ложь, чтобы присутствующие ему поверили, чтобы не усомнились: за такие дары вор может выполнить просьбу. Но Кичиро было дурно от мысли, что ему так легко поверили. Что его жадная, беспринципная лисья природа была так щедро написана на его лице, и никто не счел нужным уточнить. Его просто причислили к прочим. А Кичиро тошнило от самой возможности сделаться одним из них; ему претила та схожесть с его родом, которую Ее Величество заметила в его чертах. От самого этого сходства с ними – с ним – Кичиро хотелось бежать на другой конец света, за океан. Туда, где никто бы не сравнил его с серебряными кицунэ, где не было нужды в иллюзиях, где его синие глаза были только его.

Кичиро столько времени провел в Угольном квартале, так сроднился со своей шкурой вора и обманщика, что лиса в нем не осталось. И больше: он с уверенностью мог заявить, что даже грязные, пропащие, мерзкие отродья низших улиц достойнее, честнее и приятнее любого из лисьих кугэ. Ведь он, не поддавшийся своей жадности, не желающий титулов и богатств – он сам лучше лисьих кугэ. Кичиро держался за это осознание в самые трудные времена. Он знал, что пока в нем есть жизнь, он не променяет свою человечность на интриги Золотого квартала. И это было единственным, во что он верил всем сердцем. Эта вера определяла все его существо.

– Я не лис, – рыкнул Кичиро в темноту. Слова его распугали пустоту, и тут же в отместку тяжелая стопа больно пнула его в бедро.

– Заткнись, ханьё, – велел строгий голос Изаму. – Еще даже не рассвет. Хоть сон мне не порти, – буси завозился, перевернулся на бок. До Кичиро вместе с его угрозами долетел и запах масла, которое буси втирал в волосы.

И Кичиро заткнулся. Не в угоду просьбе, а лишь потому, что не должен был этого говорить. Он и так прекрасно знал, кто он есть – он держался за это убеждение все свои прожитые годы, даже если не мог знать наверняка, сколько их прожил. И убежденности его ничто не могло изменить – Кичиро не нуждался в заверениях.

К тому же, он не хотел почем зря раздражать буси. Из всех, кто теперь его окружал, Изаму был самым сносным. Должно быть, потому, что он каждую минуту своей жизни сталкивался с вопросами, которые сам Кичиро уже давно для себя решил. И это позволяло ханьё чувствовать свое превосходство над буси – превосходство старшего, опытного товарища.

Изаму застрял. Он бы ни за что не признал этого вслух, но он был фанатиком. Ладно, может, не фанатиком, но верность долгу затмевала в нем здравый смысл. Он был так привязан к своему господину, словно тот оставался ему и отцом, и матерью, и учителем, и женой. Самым близким человеком, смыслом существования. Даже внешне Изаму хотел быть подобен ему, хоть внешность господина Гензо была совсем лисья, утомленно-изнеженная, а в безупречно натренированным Изаму притаилась странная смесь силы и утонченности. Кичиро казалось, буси не понимает своей притягательной противоречивости. Даже его внимательные зеленые глаза, смотрящие всегда с напряженным прищуром, не были похожи ни на глаза кицунэ, ни на глаза айну. Изаму тоже был где-то посередине. Не как Кичиро, не из-за своего проклятого происхождения, но из-за своей несчастной судьбы. Оставаясь айну, он отчаянно пытался сойти за кицунэ.

«Должно быть, это дает ему чувство принадлежности хоть к чему-то», – Кичиро всегда относился к человеческим страстям снисходительно. Себя он не причислял к тем, кто испытывает такие примитивные желания. Но хорошо их понимал, других айну.

Его снисходительная симпатия к Изаму родилась в тот момент, когда буси спас его. Возможно, он и сам не понял, что сделал – его тело двигалось быстрее, чем мог сообразить его ум. Но от той атаки когтей господина Гензо Кичиро сам бы не ушел вовремя – может, головы бы она его не лишила, но шрам бы точно оставила. Изаму дернул его, встряхнул за плечо, и его господин промазал – его когти прорвали ткань воротника. Так что по крайней мере верность идеалам чести у Изаму была настоящая: он оказался готовым спасти даже вора, чуть не спалившего столицу. А это что-то да говорило о его подлинном характере – не только том, в чем его воспитали лисы.