Мира Ши – Не верь лисьим сказкам (страница 5)

– Ступай.

И Кичиро послушался. Ворота отворились перед ними, стоило лишь тронуть – их ждали. Слуха коснулось журчание воды, текущей в искусственный прудик по бамбуковым трубкам, а в нос ударило благоухание сочных, влажных, жирных цветов, набухших, как груди кормящей кобылы. Их тяжелые и яркие лепестки трепетали на легком ветру. Никакого другого движения в поместье не ощущалось – все тут словно застыло с приходом гостей. Изаму знал это притаившееся бездействие. Стоило кугэ бросить взгляд, и жизнь бы здесь забурлила: служанки сновали по мощеным тропинкам, все полнилось запахами еды и благовоний, все вертелось и кипело. В детстве Изаму казалось, что по воле господина Гензо восходит солнце.

Они сняли обувь, прежде чем ступить в дом. Кичиро не проронил ни слова, пока они шли по погруженным в полумрак коридорам. Затих вместе с поместьем. Изаму вел его во внутренние покои – туда, где кугэ обычно принимал тайных гостей, а незваный визитер запутался бы в коридорах. Когда-то эти покои принадлежали старшей госпоже дома, но с тех пор, как господин Гензо вернулся в столицу из изгнания, а его матушка почила, в малочисленном роду Золотых кицунэ не было старших лисиц, чтобы править. Господин взял на себя обязанности старейшины.

Прежде, чем раздвинуть сёзде, Изаму поклонился. Затем взял Кичиро за плечо – его нужно было держать ближе, такого непонятного. Они ступили в комнату вместе, и оба сощурились от ослепляющего света, лившегося из раздвинутых перегородок. Выхваченный светом силуэт заставил Изаму задержать дыхание. Во всем доме было темно, но господин Гензо стоял, объятый лучами, и само светило словно бы подтверждало его статус. «Перед вами глава Золотых кицунэ, падите ниц». Сияние солнца и золотых волос Янтарного советника заполняло комнату. Господин Гензо всегда умел произвести впечатление. Во дворце поговаривали, даже сама императрица не сумела избежать его естественного очарования.

Изаму надавил застывшему Кичиро на плечо, заставляя поклониться. «Тюфяк, ну что за манеры! Прояви уважение». Господин Гензо улыбнулся Изаму покровительственно, и это был предпоследний раз за всю встречу, когда кугэ на него взглянул. Кичиро приковал его внимание и взгляд моментально. Недоумение и нечто, похожее на сыновью ревность, шевельнулось в Изаму. «На что тут смотреть?» – возмутился буси и поджал губы, разглядывая пыльную, скатанную в клубок шевелюру.

– Удивительно, сколько шуму может натворить капля, упавшая в спокойную воду, – тон кугэ был приветлив и снисходителен, взгляд его словно приклеился к Кичиро. Тот, проморгавшись от яркого света, поспешно облизал пересохшие губы.

– Спокойная вода, господин, лишь в вашем саду… да в болоте.

Изаму перекосило. Под звонкий смех господина Гензо он сдернул катану с пояса, широкой рукоятью приложил дерзкого пленника в точку под ребрами. И услышал, как из Кичиро выбило дыхание. Изаму надеялся, что дерзость выбило вместе с ним. Пленник рухнул на колени – там ему и было положенно остаться. Изаму не без удовольствия глядел, как Кичиро пытается найти в себе вдох, как снисходительно, будто на слабоумного, смотрит на него кугэ. Смотрит, но теперь словно не уделяет прежнего внимания, наверняка, разочаровавшись.

– Разве капля, упавшая в болото, не становится его частью? – господин Гензо спросил это пренебрежительно, будто бы без интереса. Но все же Изаму легко различил в глубине ореховых глаз любопытство, такое чуждое и несвойственное всезнающему взгляду кугэ.

– У нее просто нет выбора.

– Ты сжег целую улицу, потому что у тебя не было выбора? – господин Гензо вдруг присел перед пленником, ухватил своей тонкой, белой, нежной ладонью пыльную прядь волос на макушке, дернул голову Кичиро вверх, заставляя взглянуть ему в лицо. Изаму прикусил щеку изнутри – пленник уставился на его господина прямым, упрямым взглядом без толики почтительности. И даже без прежних смятения и тревоги. Словно оказавшись перед господином Гензо лично, Кичиро перестал страшиться предстоящего.

– Дерзкие щенки, не знающие почтения, никогда не узнают благодарности, – не то что интерес, даже снисходительность выветрилась из господина. Будто он раскусил пленника, попробовал его на зуб, и не осталось ничего загадочного, чем он мог бы поживиться. – Ты должен благодарить судьбу и лисьих богов, что помогли тебе выжить. С этими глазами… Я удивлен, что ты протянул так долго.

Изаму не мог теперь видеть глаз Кичиро, но он помнил их глубокую синеву – темную, как чернила, искрящуюся, как зеркало моря. Необыкновенные глаза. Как и хозяин – с двойным дном.

– Вы удивитесь еще больше, господин, но милость судьбы и богов тут не при чем, – Кичиро даже не моргнул. Господин Гензо посмотрел на него еще мгновение, а затем выпустил его волосы и поднялся изящно и легко, едва царапнув раскрывшимся от движения подолом воздух. Он отошел к раскрытым сёдзе, обмахнулся веером и будто думать забыл о пленнике.

Изаму ждал. И все думал, откуда в айну столько дерзости, откуда столько неповиновения. Он слышал, конечно, что для обитателей Угольного квартала нет ничего святого, что там сплошь жестокие убийцы и невежественные преступники. Но Кичиро явно знал, кто перед ним – хотя бы потому, что Изаму сам ему сказал, что он видел герб Золотых кицунэ на воротах, что вглядывался упрямым взглядом в лицо господина Гензо. Он не мог не понимать, чем грозят ему дерзость и неповиновение. Но то ли это была бравада бандита, то ли надежда глупца, но пленник вел себя неосмотрительно. Изаму же недоумевал, зачем господин велел привести его в поместье.

– Вы меня казните? – после долгой паузы спросил Кичиро. В голосе его не было страха, только желание истины. Изаму тяжело сглотнул: он вдруг позавидовал этому спокойствию перед лицом неизбежного. Его кольнул стыд за собственный страх смерти.

– За пожар? – господин Гензо остановился вполоборота. – Надо бы. Но я не люблю лишних смертей. И слишком легких наказаний. А тебе, щенок, ни одна кара не будет достаточно тяжкой. Ты виновен за гранью допустимого. Даже Черные кицунэ не придумают пытки, достойного твоего греха.

Кичиро вдруг вскинул голову и рыкнул так, что у Изаму желудок сделал кульбит. Это был хищный, животный рык. Не человеческий. И хотя пленник не двинулся, Изаму скользящим движением оказался перед господином, принял стойку, щелкнул ножнами – этот рык заставил его отреагировать на опасность.

– Мой грех?! А как же грех тех, кто бросил беспомощного младенца умирать? За этот грех придумаете наказание, Янтарный советник?

Изаму никогда не видел в существе столько ярости и злости. Он сражался с другими буси, но даже жестокие вихри их схваток не были такими багряными. Он ходил по залам шепчущегося императорского дворца, но даже желчные пересуды и толки в его стенах не были такими ядовитыми. Опасность, притаившаяся в Кичиро, вдруг обнажилась, стала ясна Изаму, как буря становится ясной прямо перед тем, как набрать силу. Этот гнев был пропитан лисьей хитростью и упрямством айну – это был гнев всего мира сразу, каким знал его Изаму. Но у буси было лишь мгновение, чтобы его рассмотреть: в синие глаза Кичиро вернулось спокойствие.

– Ребенка? – смешок господина был совсем другим видом гнева. Это была та черствость, что приходит с годами, та нечувствительность, что продиктована опытом. И хотя Изаму до конца не понимал предмета их диалога, он чувствовал силу их противостояния. – Ханьё7 смеет называть себя ребенком и жаловаться на судьбу?

«Ханьё? Он? Невозможно!»

– Думаешь, достаточно спрятать уши, чтобы укрыть себя ото всех бед? Думаешь, прикрыться кровью своего отца, чтобы ускользнуть от наказания? Боишься приговора за поджог? Как смеешь ты зваться ребенком обоих миров, если не способен даже осознать свою истинную вину?

– Мою вину…

– Все должно быть целостным. Весь мир един. А ты, полукровка, нарушаешь эту связь. Само твое существование ошибочно, оно разрывает те нити, что связывают мироздание. Ты не способен понять, не способен увидеть… Ты! Тебя не должно быть.

– И все же я есть. Хотя и не просил об этом.

Первое, чему научили Изаму, не выпускать оружие из рук. Падаешь – падай с катаной. Лежишь – лежи с ней. Не давай врагу преимущества. Но этот момент в залитой солнцем комнате едва не заставил его забыть самое важное правило. Прильнувший к полу, коленопреклоненный пленник, высящийся над ним господин – первая сказка в жизни Изаму, ставшая реальностью.

Он слышал про ханьё, – детей кицунэ и айну, – как слышал любой. И как любой, Изаму не придавал этому значения. Они были страшилкой в лисьей столице. С ними никто никогда не сталкивался. И причиной тому был старинный запрет на рождение детей от союза лис и людей. До того строгий, что никто из кицунэ не решался его нарушить. Указ был прост: тот кицунэ, кто зачал ребенка с человеком, будет покрыт позором и изгнан из столицы в земли айну за кварталами; в присутствии свидетелей он собственноручно убьет человека, с которым зачал потомство, а ребенка бросит. Не предаст смерти сам, но оставит его судьбу богам. Ведь ребенку, дурному предзнаменованию, все равно не выжить – не природа заберет его, так голод и холод. Лис не совершит греха, не убьет собственное потомство – боги милостиво рассудят его судьбу. И никому никогда не избежать этого приговора, ведь Священная Императрица видит все грехи своих подданных, ведает души своих кицунэ, и взор ее простирается даже на земли айну за лисьей столицей.