Мира Ши – Не верь лисьим сказкам (страница 4)

– Золотой квартал в любое время дня золотой, – в ответ на очередной порыв ветра Кичиро накрыло серией чихов. – Слива эта везде, ненавижу внутренние кварталы за их бесконечные растения, – когда он отнял рукав от лица, глаза у него слезились.

Изаму среагировал на слова пленника мгновенно.

– Ты уже бывал во внутренних кварталах?

Вопрос был глупым: таким, как Кичиро, в золотой квартал ходу не было, не то, что в янтарный. Внутренние кварталы были такими же священными, как три острова на юго-западе лисьих земель. В Золотом квартале обитали древние рода кицунэ, в Янтарном – императорская семья. Даже по великим праздникам урожая во внутренние кварталы входили лишь избранные. И точно не какие-то там айну из Угольного. Кто-то вроде Кичиро ни за что бы не удостоился такой чести.

Но Изаму все равно спросил. Что-то было не так, что-то настойчиво царапало сознание когтистой лапой. Пленник не глазел по сторонам, пытаясь вобрать в себя изысканное убранство улиц и благоухание садов, не застыл, восторженно разглядывая резные фасады с позолоченными крышами и отпечатанным золотом рисунком на сёдзе. Кичиро не выглядел ни удивленным, ни захваченным – он лишь медленно моргнул в ответ на резкий тон Изаму.

– Нет, – откликнулся он, – куда мне, – добавил Кичиро с насмешкой, до того невесомой, что придраться к словам не получилось. Ему осталось лишь ощущение приставшей к нёбу тягучей рисовой клецки – навязчивой мысли, от которой никак не получается отделаться. – Люди рассказывают, – бросил Кичиро.

Изаму сжал зубы: пленник выводил его из себя. В нем словно не было никакого здравого смысла, ничего привычного или понятного. Эта непостижимость напрягала все чувства в Изаму, заставляла быть начеку. Даже если ни одного внешнего повода Кичиро ему не дал, инстинкты воина были обострены до пределы.

– Разве тебя не поражает красота этих улиц? Разве ты не видишь блеск и убранство? Ты либо слепой, либо бесчувственный.

Кичиро потер связанные запястья друг о друга, словно стараясь почесать кожу под веревкой. И бросил между прочим:

– Либо у меня есть вкус, и я считаю, что тыкать в голодных людей золотом – дурной тон.

Изаму схватился за катану прежде, чем разрешил себе это движение. Даже под протекцией своего кугэ он бы никогда не посмел обнажить оружие в Золотом квартале, разве что для защиты господина. Но и тогда бы его ждало наказание. Когда он наставил меч на Кичиро, дыхание его сбилось – от гнева настолько же, насколько и от удивления собственной реакции. Никто из знавших Изаму не смог бы обвинить его в пылкости. Искусство его, оттачиваемое годами, требовало терпения и выдержки, дисциплины и спокойствия. И Изаму получил признание и репутацию любимого буси Янтарного советника совсем не за то, что действовал не подумав.

Однако всего хладнокровия его внезапно оказалось недостаточно перед неоправданно-высокомерной насмешкой пленника, и он будто снова вернулся к тому семилетнему мальчишке, непокорному и не понимающему своего счастья, которого господин Гензо привез в столицу из деревни на южном острове Эмису. Этим мальчишкой Изаму быть больше не хотел.

– Ты говоришь, что у нашей императрицы нет вкуса? Ты дремучий невежа, и твои слова оскорбительны, – выдавил буси сквозь зубы.

– Я и слова про Ее Священное Величество не сказал. К тому же, разве не ты велел мне не пялиться по сторонам, потому что Золотой квартал не для моих глаз? – Кичиро произнес это нейтрально, ничто в его лице не изменилось, но все в его облике так и кричало об издевке. Затем он перевел взгляд с отполированного кончика катаны куда-то за спину Изаму. Словно ему наскучила эта ситуация. Изаму даже цыкнул от досады: этот наглый айну вел себя так, словно был выше него! Хотя это Изаму звался буси, это его тело окутывал шелк, это его катану, единственную в своем роде на все лисьи острова, выковали Черные кицунэ!

– Ты б опустил оружие, а то друзья твои косятся больно подозрительно, – Кичиро пришлось поднять обе руки, связанные веревкой, чтобы почесать покрасневший кончик носа. Но взгляда, направленного за спину Изаму, он не отвел.

Изаму обернулся через плечо – с другого конца улицы небольшая группа буси шла им навстречу. Он знал их, – все буси в столице были знакомы, все учились друг у друга или даже друг на друге, – но друзьями они точно не были. Во главе шел Тодо, любимец Серебряных кицунэ, остальные тоже были буси знатных родов. Любой из них, заподозрив его в нарушении, не преминул бы доложить начальству. Изаму убрал клинок. Буси двигались в их направлении, их грозные, широкоплечие силуэты и нечесаные волосы придавали им сходство со снопами неубранной травы, высящейся в полях в конце сезона сбора урожая.

– Вот это прически, – присвистнул Кичиро, когда группа подошла ближе. – Это я понимаю, варвары. Чтобы сразу жути нагнать первобытной. А у тебя почему не такая? И где охагуро6? Ты вообще, Изаму, больно на кицунэ похож. Я бы не отличил, если бы не катана. Товарищи не дразнят?

Это мог бы быть комплимент его внешнему виду, если бы не притаившаяся в словах издевка. Кичиро явно не особо переживал за репутацию Изаму среди остальных буси – он пытался задеть. И эту провокацию наученный опытом янтарной столицы Изаму легко прочитал.

В чем-то пленник был прав: Изаму всегда отличался от остальных воинов. Может, потому они его сразу невзлюбили – мальчишку, который не умел усмирить гнев, который жаждал справедливости и прямоты, а за любую насмешку в адрес своего господина кидался на обидчика с кулаками. Пока господин Гензо не научил его приличиям и хитрому лисьему этикету, Изаму успел рассориться со всеми буси столицы. Он так легко поддавался на их провокации, что, кажется, старшие воины даже расстроились, когда мальчик стал умнее и перестал инициировать потасовки.

А затем за Изаму и вовсе закрепилась репутация лучшего воина столицы, и друзей было уже не завести. Пусть в силе с тем же Тодо они были равны, в искусстве владения мечом Изаму превосходил многих. К тому же, любви кугэ ему досталось на порядок больше, а с ней и шелков, воспитания, чувства прекрасного. С того момента, как он попал в дом господина, Изаму выучился читать, писать, слагать стихи наравне с детьми кугэ, ему нравились искусства, его успокаивала каллиграфия. И хотя катана всегда была его судьбой, от которой он не посмел бы отказаться, он был благодарен узнать и другую сторону этой жизни.

Впрочем, едва ли неграмотный пленник вроде Кичиро мог его понять. Изаму сомневался, что во всех лисьих землях нашелся бы хоть кто-то, способный на это.

– Не дразнят, – холодно кинул Изаму в ответ, провожая взглядом свернувших в переулок буси. Тодо кинул на него нечитаемый взгляд, прежде, чем зайти за угол. Кичиро хмыкнул.

– Не похоже, что у тебя есть друзья.

Изаму подтолкнул больно разговорчивого пленника в спину. Кичиро пошел, но рта не закрыл.

– Не обидно тебе?

– Что я знаком с гребнем? – культивируемое спокойствие наконец-то вернулось к Изаму вместе с самообладанием.

– Что ты похож на своих господ. Раболепно. Сдается, он для тебя святой образ.

И тут же испарилось, стоило только на удивление проницательному пленнику нащупать больное место.

– Да что ты знаешь?! – вспылил Изаму.

– Что ты айну. Как и я. Как и те буси. Но мы с ними хотя бы не преклоняемся перед теми, кто нами владеет.

– У тебя острый язык, пленник. Не боишься его лишиться?

– Не похож ты на того, кто слабых обижает, – эти брошенные между прочим слова поразили Изаму до глубины души. Он словно вновь услышал давно забытый голос, наставляющий: «Защищай слабых, Изаму». Откуда? – Да еще и за правду. Знаешь ведь, Изаму, почему другие буси выглядят, как варвары с далеких земель – потому что душа их никому не подчиняется. Они хотя бы внутренне свободны и верны себе. А ты непохоже, что хотя бы себя знаешь.

Слова пленника несли необыкновенную силу, словно бы поднимали со дна души что-то заржавевшее, разгоняя тину и выковыривая ил. Они как шквальный ветер разрезали водную гладь. В этом вихре Изаму ухватился за то, что стояло недвижимым при любом урагане – за истину, которую впитал.

– У буси одна верность – своему кугэ. И что я, что они – мы все так думаем.

– Удобно, наверное.

Кривоватая ухмылка насыщенных губ Кичиро резанула Изаму за ребрами.

– Тому, кто никогда не был ни с кем связан, не пристало рассуждать о верности.

– Ну, раз ты так говоришь… – от притворного согласия у Изаму свело зубы, но он не успел возразить. – Это что, поместье Золотых кицунэ?

Беленые стены с два человеческих роста сходились у резных ворот из сосны редкой и священной красной породы. Такие росли у подножий гор, и срубить их было также трудно, как купить. Лишь императорской семье и высшим кугэ было позволено украшать свои жилища работами из красного дерева. Роду Золотых кицунэ достались целые ворота. Серебряным позволили вырезать украшения для торцов всех крыш поместья. Род Медных получил дозволение поставить алтарь в честь лисьих богов, а глава Бронзовых восседал на стуле из красной сосны, по легенде подаренным Первой Императрицей. И все же ворота из красной сосны были далеко не самой большой ценностью в поместье Золотых кицунэ.

– Мы пришли.

Кичиро, до этого не упрямившийся, встал перед этими воротами, как вкопанный. Изаму подтолкнул его в спину, но пленник не двинулся. Тогда взгляд буси упал на лицо Кичиро – впервые в его облике читалась тревога. Там, где другие возносили благодарственные молитвы лисьим богам за саму возможность увидеть Янтарного советника, Кичиро страшился. Не было похоже, что он боялся величия господина Гензо. Не того, что можно ослепнуть от его великолепия, как говорили в народе. Тень, залегшая на лице Кичиро, свидетельствовала о переживаниях более глубоких. Слишком глубоких для бездуховного вора из Угольного квартала, который искал только возможности прокорма и разбоя. Поэтому толкнуть его второй раз Изаму не решился. Он выждал несколько секунд, а затем сказал твердо и непреклонно: