Мира Ши – Не верь лисьим сказкам (страница 3)

Что-то неуловимо знакомое, сплошь в оранжевых цветах, проносится по кромке его внимания, но Кичиро отмахивается, ища нить. Она привычная, красная – ее видно, за нее легко ухватиться. Стоит лишь протянуть руку, и чужое сознание подчинится. Оранжевые цветы, преграждающие путь, мешающие обзору, отступят. Кичиро отодвигает эту завесу уверенно, как полог в шатре любимой. И в то мгновение, когда нить дразняще выныривает перед ним, тщательно оберегаемая, величественная в своем одиночестве, все вдруг рассыпается – страшный, непреодолимый кашель разносится по камере каким-то предсмертным хрипом.

Кичиро моргнул, упустил нить, и Изаму очнулся от короткого наваждения. Они оба резко развернулись к старику, скрючевшемуся у стены в приступе. Его немощное тело сотрясал кашель, подобный землетрясением, что часто одолевали лисьи острова. Его грудная клетка подпрыгивала при каждом судорожном вздохе, и Кичиро казалось, что горло его вот-вот прорвется от клекота и той силы, с которой уже не справлялись его легкие.

Кичиро обернулся к Изаму – тот сжимал челюсти и катану одинаково крепко и даже не глядел на него. Явным усилием воли буси оторвал взгляд от старика. Его сосредоточенность и верность миссии были достойны похвалы, господин мог гордиться своим слугой – эта мысль отозвалась в Кичиро легким презрением. Он хмыкнул про себя так же ядовито, как это делал лисий шепот в его голове.

– Что ты хотел, пленник?

«Сожрать твой разум, подчинить твою волю», – ответил лисий шепот.

Кичиро улыбнулся шире, чем прежде. План не удался, зато, оказавшись в разуме Изаму, Кичиро выяснил главное: он действительно, как бы невероятно это не звучало, при всем его внешнем лоске и достоинстве был айну. Обычным буси – слугой своего кугэ. И чары на него действовали почти также, как на любого другого айну. Но момент был упущен.

– Воды для старика попросить. Кажется, он давно здесь. Вы бы ему хоть миску риса дали, – обратился он к охранникам. Те скукожились, как сливы на солнце. Но Изаму кивнул им, и охранникам пришлось слушаться его приказа. Когда один из них вернулся с миской воды, на их лицах были видны брезгливость и нежелание прикасаться к немощному пленнику.

«Сами же айну», – с несвойственным ему гневом подумал Кичиро и протянул руку.

– Дайте сюда, я сам.

Дождавшись знака от буси, охранники передали Кичиро миску. Кичиро чувствовал взгляд Изаму даже спиной. Пока он ждал, когда стихнет кашель и пока поил старика, бережно прижав край грубого дерева к сухим губам, буси буквально прожигал его взглядом. «Откуда в тебе столько пыла?». Изаму казался Кичиро какой-то противоестественной переменной. Люди, которых Кичиро опасался, обычно были другого толка. Те, от кого он не мог бы улизнуть сам, или на самый крайний случай те, на ком его чары не сработали бы.

Беспомощный хрип стих – вода увлажнила пересохшее горло. Кичиро отнял миску от жадных губ.

– Поешь, когда дадут. Это поможет, – Кичиро улыбнулся одним уголком рта, но не успел отступить, как сухая рука с холодными пальцами схватила его за предплечье с необычной силой, дернула на себя – морщинистые губы припали к его уху, горячий, необузданный шепот тронул волосы.

– Чему суждено сгореть, того не потушишь водой. Кому суждено пасть в иллюзиях, того не разбудишь правдой. Кто не знает своей природы, не узнает своей силы. Не бойся огня, юноша, бойся тьмы.

У Кичиро перехватило дыхание, но раньше, чем он осознал странные, пугающие слова старика, кто-то схватил его за ворот, дернул, вытаскивая из не по-стариковски крепкой хватки. Кичиро засеменил, влетел спиной в крепкое плечо буси – они с Изаму были почти одного роста, но Кичиро по сравнению с ним казался сам себе худощавым, как тростник на пруду. С Изаму точно не следовало вступать в бой.

– Пора, – буси стянул руки Кичиро веревкой. – Покормите старика. И дайте ему покрывало, – велел он прежде, чем вытолкать Кичиро из клетки. Лишняя грубость – пленник и так не упрямился. Но резкие движения Изаму пробудили от того гипноза, в который его погрузили слова старика. Лисьим богам ясно, того не стоило слушать – он был блаженным. Но что-то в Кичиро откликнулось, что-то испугалось, даже не поняв смысла. Он бросил прощальный взгляд на оставшегося в клетке – старик по-прежнему пялился в стену.

– Куда идем? – беспечно осведомился Кичиро, когда они вышли за ворота тюрьмы. Словно граница, которую он перешагнул, помогла ему стряхнуть наваждение.

– К моему кугэ.

Этого он и боялся, даже если и понимал с той самой минуты, как заприметил герб на катане.

– А зачем?

– Не ведаю, – сурово отозвался Изаму. – Но каждый, кто решил сжечь столицу, должен быть удостоен встречи с Янтарным советником, – добавил он даже, как показалось Кичиро, немного мстительно. Хотя Изаму был не похож на того, кто наслаждается чужим падением и наказанием. Впрочем, в нем было то, что бесило Кичиро гораздо больше ядовитой мстительности – необъяснимая, совершенно неясная для айну-слуги спесь. И слепая, совершенно безмозглая преданность своему господину, видимо, тоже.

– Вот уж повезло, так повезло, – отозвался Кичиро с язвительной насмешкой. И спрятал свои лисьи уши в иллюзию как можно глубже, когда примерно в двух дзё5 от него показалась граница Серебряного и Золотого кварталов. – Ты бы прекращал меня пленником звать, мое имя Кичиро.

Изаму лишь кивнул. Он явно не собирался водить с ним знакомство.

– Нам следует быстрее дойти до господина. Так что постарайся не особо заглядываться по сторонам, хоть Золотой квартал для тебя и в диковинку. Он не для твоих глаз, – Изаму явно был настроен к нему враждебно. Еще бы, у него, такого холеного и лощеного, будто какого кугэ, покрытый золой и запахом гари Кичиро со спутанными, пыльными волосами точно должен был вызывать природное отторжение. Даже если Изаму был далек от правды и выбрал внешнюю обертку, чтобы судить о сути, в чем-то буси все же был прав: Кичиро здесь было не место. Все предыдущие годы он держался от Золотого квартала так далеко, как только мог. Ведь здесь, в одном из укрытых позолотой домов, его ждал смертный приговор.

Буси уверенно и спокойно, возможно, сам того не зная, вел Кичиро на казнь.

Глава 2

(Изаму)

Сливы опадали.

Изаму не мог удержаться от легкой грусти в это время года. Его кугэ всегда повторял:

– Все идет своим чередом, Изаму. Сколько бы ты ни жалел увядающих лепестков, сколько бы ни препятствовал течению времени – круг будет продолжаться. В следующую весну сливы снова зацветут. Но твоя тоска так и останется бременем на душе, упрямец. Ты так печалишься об увядании, словно сам не айну. Словно не знаешь, как близок твой конец. Или совсем не о сливах ты горюешь?

Ореховые глаза господина Гензо без труда вскрывали самую суть грусти Изаму, и тому в мгновение становилось совестно. Из-за своей мелочности и пустых надежд. Неужели его зависть господину была так очевидна? Неужели он, выряженный в шелковые одежды, с умасленными волосами, с тонкими дугообразными бровями, с непривычно светлой для айну кожей – неужели Изаму зашел в своем подражательстве кицунэ так далеко, что любой при одном лишь взгляде на него мог различить это желание? Мог играючи понять, что мальчишка, рожденный айну и воспитанный буси, стремился к единственному, чего не дали ему ни необыкновенно высокое для подобных ему положение, ни искусное владение оружием, ни любовь его господина – долгой, спокойной, благодатной жизни. Неужели его страх смерти, на которую Изаму всегда глядел исподлобья, но никогда – в глаза, был для всех так очевиден? Неужели все кицунэ столицы знали, как завидует он их долголетию?

Он бы многое отдал, чтобы походить на господина Гензо не только внешне – чтобы обладать его благословенным происхождением, его даром долгой жизни, его престарелой мудростью. Но Изаму так и не решился сказать своему кугэ об этом. Он сам видел в своем желании малодушие и трусость, за которую заслуживал одинакового презрения, что у кицунэ, что у айну. Не пристало буси страшиться смерти, не пристало горевать о быстротечности жизни, не пристало провожать опадающие нежно-розовые, молочно-белые и насыщенно-фиолетовые лепестки печальным взглядом.

Шедший рядом пленник вместо возвышенных переживаний, видимо, к опадающим деревьям испытывал только аллергию – он громко чихнул. И тут же заслонился рукавом. Этот жест застал Изаму врасплох: он не ожидал, что у встрепанного, перемазанного в саже и золе мальчишки найдутся манеры. Неприятное предчувствие царапнуло нутро, и даже подхваченный ветром цвет сливовых деревьев, пронесшийся над резными крышами, не смог заглушить это чувство. Больше всего оно походило на опасение.

Изаму удивился, когда господин велел ему добыть пленника из городской тюрьмы. Он ожидал чего угодно, – любое отродье из Угольного квартала, – но не юное, жизнерадостное лицо Кичиро, не умирающего ни от болезни, ни от истощения. Зачем кому-то вроде него понадобилось поджигать Янтарную столицу, Изаму не мог даже представить. Все мотивы, о которых буси мог помыслить, сводились либо к отчаянию, либо к мести. Кичиро же производил впечатление человека, который хочет единственного – выйти сухим из воды. Если в нем и было желание мести или застарелое отчаяние, то скрывал он их не хуже, чем лисы плели свои иллюзии.