Мира Ши – Не верь лисьим сказкам (страница 1)
Мира Ши
Не верь лисьим сказкам
Рукопись – вторая книга цикла "Повелители иллюзий" из четырех томов. На данный момент закончены две книги. Первая, "Не слушай колокольчики", вошла в шорт-лист конкурса "Нефинальная фантазия". Книги связаны миром, но каждую из них можно читать как одиночку и первую в серии.
Часть 1. Яоху.
Глава 1
Прах к праху. Пепел к пеплу.
Пламя дышало. Кичиро слышал его быстрый пульс. Твердые удары его сердца все ускорялись, пока оно разрасталось и охватывало соседские дома. Выгнутые ребристые крыши с охряной черепицей и острыми краями полыхали, как фонарики на празднике огней; тонкие, гибкие стены и перегородки-сёзде из рисовой бумаги тлели быстрее, чем ветер успевал разносить пепел. Гул пожара и эхо криков постепенно заполняли улицы, вытесняя все другие звуки суматохи. Столица боялась огня даже больше, чем высокой воды – лисы берегли свои шубы.
Кичиро отступал, теряясь в тенях. Кровь его отца вспыхивала в нем отголосками двухсотлетнего пожара, погубившего старый город. Его кровь помнила страх. И запах огня сменился на запах двухсотлетней горелой плоти. Это были не его чувства, не его воспоминания, но Кичиро знал: кровь не прошлое ему показывала. Она подсвечивала неизбежное будущее.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
«Будешь и дальше прятаться в тенях, вор? Шкуру свою спасаешь, лис?» – это был голос матери. Кичиро не знал его, он его себе придумал. Голос пел ему колыбельные в детстве. Голос уговаривал его отдать последнюю горсть риса Чиэсе, уговаривал не жадничать. Голос успокаивал его в час скорби и ласкал нежнее теплой летней воды. И теперь он укорял его в малодушии. Лисья кровь умоляла Кичиро бежать и прятаться, спасаться от огня, беречь свою шкуру. Кровь его матери велела остаться, велела исправить то, что он сотворил. Прежде, чем пепел укроет всю столицу непрошеной, мертвой зимой.
«От дела рук своих не сбежишь, Кичиро. Куда бы ты ни пошел теперь, от тебя будет пахнуть ими – гарью, дымом и трусостью».
Мимо укрытия Кичиро пронесся взвод стражников – сплошь юные буси1, не знающие страха, не опасающиеся огня. Не лисы – айну2. К рассвету – мертвые, сожранные огнем айну. Те, о чьих душах Кичиро будет молиться весь остаток жизни. Те, вину за кого он никогда не искупит. Ведь он знал, что огонь сметет все – он видел его силу в воспоминаниях своей крови. Как знал и то, что айну с огнем не совладать: лишь магии подвластно заклинать живое и неживое. Лишь она может утихомирить сердцебиение пламени. Она одна, тлеющая в крови его отца, вспыхивающая от крови его матери.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
Кичиро, поймав свирепо бьющуюся нить пульса, выступил из тени – сердце пламени трепыхалось в клетке его пальцев. Сквозь горячий пепел прошлого и зарево настоящего неведомый голос матери шептал ему о будущем.
Огонь трепетал и противился, пытался обжечь ему пальцы. Но Кичиро слушал внимательно: его дыхание, его желание, его волю. Всепоглощающий голод трепыхался в горле, и Кичиро сглотнул жадную, обильную слюну. Огонь хотел сожрать все, слизать лисью столицу с тела земли. Его воля казалась Кичиро слишком могущественной, его желание – ненасытным. Уговорить огонь, переломить его, подогнать под себя требовало огромных сил. Слишком больших – таких в Кичиро не было. Таких он в себе никогда не видел.
Пламя разносилось, охватывало город, а крики все ширились, топчущихся в панике ног становилось все больше. И Кичиро продолжал крепко держать неистово противящуюся нить пульса меж пальцами, пытаясь усмирить ее. И ему вдруг открылось, почему пуще прочего лисы страшились огня: его дурманящий голод отказывался подчиняться их воле. Он захлестывал того, кто пытался совладать с ним, и кровь разносила алчное желание пламени по венам. Подушечки пальцев горели, и кровь, насыщенная кислородом, закипала тем быстрее, чем больше Кичиро давил.
«Подчинись», – уговаривал он.
«Отпусти, а то сожру», – отвечало пламя.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
Огонь топил его изнутри, и Кичиро захотелось отпустить. Укоряющий голос матери казался теперь далеким наваждением – он бы понял, если бы Кичиро сдался, он бы простил его. Ведь, даже строгий, он не хотел его смерти. Он назвал его «Кичиро» – счастливым, первым, обожаемым сыном. И голос не желал, чтобы его радостный ребенок погиб в бессмысленной борьбе, чтобы его, как и все прочее, поглотил огонь. Кичиро представил, как голос успокаивает его, как остывает пепелище, как айну заново отстраивают лисью столицу. И ему показалось даже, что нет ничего страшного в отступлении, показалось, что он сделал все, что мог. Каждой клеточкой закипающей плоти он чувствовал свое бессилие – дикая нить пламенного пульса медленно уползала из ослабшей хватки Кичиро. Осторожная лисья природа умоляла его сдаться.
– Папа!
Кичиро сжал кулак на одних рефлексах – мизинцем ухватил самый кончик волокна. Этот крик, полный детского страха и отчаяния, рассказал ему все то, что Кичиро и сам знал про огонь. Он напомнил: вокруг была смерть. И смерть была делом его рук.
Мальчик, совсем еще малютка, метался в поисках родителей. Его заплаканное, испуганное лицо отражало отблески бушующего пламени. И сколько бы шагов он ни сделал, никто не появился рядом. Ни отец, которого он искал, ни носящийся в суматохе сосед, ни чужак, бессмысленно заливающий огонь водой из ближайшего колодца.
Кичиро вдохнул пламя, сжал зубы, дернул, перехватывая нить, наматывая волокно на кулак.
«Подчинись», – голос его больше не был ласковым, упрашивающим, в нем не слышалось хитрых лисьих интонаций и лести. Это был приказ. И он был сильнее, чем воля пламени, могущественнее, чем неутолимый голод. Огонь встрепенулся испуганно, прислушался… и склонил голову. Его голодное желание померкло перед волей приказавшего.
Но Кичиро не отпустил. Он держал, когда пламя пошло на спад, держал, пока оно затухало, как держал сам себя на грани сознания. Тлеющие угли имели свойство разгораться – он узнал это по собственной крови. Он не мог допустить второй волны. И лишь когда его покинуло всякое чувство реальности, когда огонь опустошил его, как опустошил и городские колодцы, Кичиро позволил отблескам пламени смениться прохладной темнотой беспамятства.
Он рухнул, подкошенный, посреди улицы – такой же лишний и инородный, как заплаканный мальчишка, метавшийся в поисках отца.
Прах к праху. Пепел к пеплу.
***
– Ну и вот, когда я пришел в себя, этот противный старик уже тыкал в меня морщинистым пальцем – как ему вообще удалось настолько состариться? – и голосил: «Вот он, это он, вор! Это он поджег гостиницу, держите его!» А буси эти даже разбираться не стали. Скрутили и сюда швырнули. Хоть бы один спасибо сказал, я вообще-то огонь усмирил! Нет, сразу в клетку. Сколько айну в шелка не обряжай, все равно варвары. В другой раз я бы их проучил, а тут сил вообще не осталось. Даже улыбка не сработала, гляди, какая!
Кичиро тут же продемонстрировал: вскочил на ноги, встал под свет тусклой масляной лампы – очаровательная ухмылка рассекла его скуластое лицо. Даже девы Ив от нее голову теряли, а они уж на зависть устойчивые к разного рода чарам. Даже лисьим. Особенно – лисьим. Но старик, его невольный слушатель, остался недвижим: по-прежнему глядел мимо него, вперившись взглядом в мрачные потемневшие доски.
– Ах, чего я перед тобой распинаюсь, ты ж не в себе, – Кичиро с досады присел на корточки, резко опустив руки по бокам. Скрутился в клубок, опустил лицо к коленям, вздохнул тяжело и печально – как любой, впервые понесший справедливое наказание.
За примерно девятнадцать лет жизни и за пятнадцать – воровства, он впервые оказался пойман. И не за то, что что-то там своровал, а за то, что город спас. Да, сперва сам его поджег, но так ведь совершенно ненамеренно. Откуда же ему было знать, что этот артефакт так силен? Он хотел всего лишь тихонечно обокрасть маридских купцов-толстосумов, снявших лучшую гостиницу в Янтарной столице. Те бы не обеднели, преподнеся императрице на один сундук меньше.
Кто просил их тащить пламенный артефакт джиннов в деревянный город? «Идиоты!» – думал Кичиро про них. И про себя тоже, когда понял, что украл. И когда буси наставили на него катаны. Если бы пожар не вытянул из него все до капли, он мог бы сбежать, очаровать, отступить в тень. Но колодец его магии был пуст, его дурманящее очарование не сработало на айну, и никаких других сил на сопротивление у него не осталось. Кичиро лишь уши успел привычной иллюзией закрыть, прежде, чем они опознали в нем полукровку. А потом осталось только приходить в себя в сырой, вонючей тюрьме с лучшими экземплярами его круга.
Теперь он распинался перед блаженным стариком. Не самым неприятным вариантом из тех, с кем можно было бы оказаться в одной клетке. Но собеседник из деда был никудышный: он предпочитал играть в гляделки с деревянной стеной, упрямо не признавая своей заведомо проигрышной позиции.
– Дед, она не моргнет, – подсказал Кичиро и устало рухнул на спину.
Подгнившие доски потолка заставили его тщательно вглядеться в деревянную решетку. Но та была новенькая, еще не тронутая влажностью островного климата. Стражники не приходили с прошлой ночи, словно бы специально держались от него подальше. Им неоткуда было знать о его магии, и этого Кичиро не опасался. Если бы кто из них заподозрил в нем полукровку, он бы не сидел здесь. Но отсутствие стражников было проблемой: без их содействия ему было не выбраться. А поджог – обвинение весомое, не кража слив. От такого чем дальше, тем лучше.