Мира Рай – Княжна-Изгоя (страница 6)

– Она очистит землю от слабых правителей и старой скверны, – продолжал он свой безмолвный диалог с пламенем, видя в его языке образы грядущего. – Они, эти так называемые князья, барахтаются в своих интригах, как свиньи в грязи, думая, что борются за власть. Они слепы. Они не видят, что их борьба – это лишь инструмент. Метелка, что выметает хлам со двора перед большим праздником.

Он поднял взгляд от камина и обвёл им свою келью – строгую, аскетичную, лишённую всяких украшений, кроме символа Единого Белого Бога на стене. Золотое солнце на чёрном фоне. Символ чистоты, истины и несгибаемой воли.

– Витар Огневой думает, что он хищник. Горислав Вельский мнит себя благородным защитником. Они оба ошибаются. Они – дрова для костра. Костра, в котором сгорят последние остатки языческого суеверия, магии и прочей скверны, что отравляет эту землю веками.

Пламя в камине затрещало, выбросив сноп искр, будто в подтверждение его слов.

– Пусть дерутся. Пусть ослабляют друг друга. Их гордыня, их жажда власти – это молитва, которую они сами не осознают. Молитва о пришествии порядка. Истинного порядка. Порядка, который придёт с концом старого мира.

Сильвестр сложил руки в молитвенном жесте, но его пальцы были сжаты слишком плотно, чтобы это была молитва о прощении. Скорее, это была молитва-приказ. Молитва-требование.

– Чтобы воцарилась истинная вера, – произнёс он уже громче, и его голос зазвучал пророчески и грозно, заполняя всё пространство кабинета. – Единая, чистая, бескомпромиссная. Чтобы рухнули троны, построенные на грехе и гордыне. Чтобы смолкли голоса лживых пророков и колдуний. И чтобы на очищенной земле остались только те, кто готов склонить голову перед истинным светом.

Он замолчал, вновь уставившись на огонь. В его глазах отражались пляшущие языки пламени, но в них самом горел огонь куда более страшный и неугасимый – огонь абсолютной, всепоглощающей веры, не оставляющей места ни для сомнений, ни для милосердия.

Смута была не бедствием. Она была возможностью. И он, Верховный Патриарх Сильвестр, был готов этой возможностью воспользоваться. До конца.

Глава 5

Град-на-Камне встретил Ярослава Огневого тем же удушающим чувством чуждости, что и всегда. Воздух здесь был густым от запахов большого города – дыма, людей, готовящейся еды, чего-то кисловатого и затхлого, что всегда стояло в узких переулках между высокими каменными домами. После просторов охотничьих угодий и свежего ветра это было похоже на попадание в ловушку.

Его не повели в парадные залы дворца, не пригласили отужинать после долгой дороги. Вместо этого какой-то молчаливый слуга в ливрее Огневых проводил его через ряд потайных переходов и узких лестниц, глубоко в недра здания. Ярослав шёл, чувствуя, как стены всё ближе смыкаются вокруг него. Это было знаком. Брат не хотел делать их встречу публичной. Она должна была остаться в тайне. Как и всё, что имело подлинное значение в этой семье.

Он оказался в оружейной. Здесь пахло маслом, металлом и замшей. На стенах в строгом порядке висели щиты, мечи, алебарды и доспехи – не столько оружие для войны, сколько дорогие, искусно сделанные символы власти и богатства. Здесь не было окон, только факелы в железных держателях, бросавшие тревожные, пляшущие тени на стены.

В центре комнаты, спиной к нему, стоял Витар. Он рассматривал какой-то древний меч в потёртых ножнах, но, услышав шаги, медленно обернулся. Его лицо в свете факелов казалось высеченным из тёмного гранита – жёстким, непроницаемым и холодным.

– Брат, – произнёс Витар без всякого приветствия. Его голос ровным эхом отразился от каменных стен. – Ты не заставил себя ждать. Это хорошо. Время сейчас – роскошь, которую мы не можем позволить себе растрачивать впустую.

Ярослав молча кивнул. Он знал, что от него ждут не оправданий и не рассказов о дороге. Ждали понимания и подчинения.

Витар отложил старый меч в сторону и сделал несколько шагов к большому дубовому столу, заваленному чертежами и картами. На нём лежал один-единственный предмет.

– Подойди, – скомандовал Витар, не повышая голоса.

Ярослав подошёл. Его взгляд упал на тот предмет, и дыхание на мгновение перехватило. Это был меч. Но такой, каких он ещё не видел. Ножны были из тёмной, отлично выделанной кожи, украшенной сложным тиснёным узором и серебряными насечками, изображавшими саламандр – фамильный символ Огневых. Эфес был сделан из чёрного дерева, а навершие представляло собой большой, идеально огранённый тёмный рубин, который в свете факелов горел, как застывшая капля крови.

– Красиво, не правда ли? – произнёс Витар, следя за его реакцией. – Работа лучшего оружейника Златогорья. Год работы. Стоимость – как у небольшой деревни с населением и угодьями.

Он взял меч со стола и с лёгким, шипящим звуком извлек клинок из ножен. Сталь была тёмной, матовой, почти чёрной, и лишь по самому лезвию бежала тонкая, острая, серебристая полоса. На клинке у гарды была выгравирована та же саламандра.

– Это твой пропуск в будущее, брат, – Витар перевернул меч в руках и протянул его Ярославу рукоятью вперёд. – Бери.

Ярослав медленно протянул руку. Его пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Дерево было гладким и прохладным. Меч оказался на удивление лёгким и идеально сбалансированным. Казалось, он был продолжением его собственной руки. Дар достойный короля.

Но в глазах Витара не было ни братской щедрости, ни гордости. Был лишь холодный, отточенный расчёт.

– Повезешь его северной дикарке, – продолжил Витар, его голос приобрёл острый, режущий оттенок. – В подарок. Символ нашего… уважения к её дому и нашей верности будущему союзу.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

– Твоя задача проста. Поедешь на Север. Возьмёшь её. Привезешь сюда. И сделаешь её своей женой. Настоящей женой. Лояльной нашему дому. Преданной тебе. А через тебя – и мне. Пусть она забудет свой дикий край и своих диких предков. Пусть её сердце и её ум принадлежат Златогорью.

Ярослав сжимал рукоять меча, чувствуя, как под идеально отполированным деревом проступает холод стали. Он смотрел на брата, уже понимая, что за этими словами кроется нечто большее. Витар никогда не говорил прямо. Он всегда оставлял место для манёвра. И для греха.

– Или… – Витар произнёс это слово тихо, почти шёпотом, но оно прозвучало громче любого крика. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Ярослава с головой. – Или сделай так, чтобы она никогда не смогла родить наследника Вельских.

Воздух в оружейной стал ледяным. Даже треск факелов на мгновение стих. Ярослав почувствовал, как по спине у него пробежал холодный пот. Он смотрел на прекрасный, смертоносный клинок в своих руках, а затем перевёл взгляд на брата.

Тот смотрел на него с лёгкой, почти что отеческой улыбкой, но его глаза оставались пустыми и безжалостными.

– Выбор за тобой, брат, – мягко закончил Витар. – Любой из этих путей устроит меня. Используй убеждение, ласку, угрозы… или этот клинок. Главное – результат. Север не должен получить наследника с кровью Вельских. Никогда. Понятно?

Ярослав стоял, сжимая в руке роскошный, идеально сбалансированный меч. Он чувствовал его смертельную тяжесть. Он смотрел на брата, на его холодную, расчётливую улыбку, на твёрдый, не ожидающий возражений взгляд.

И он понимал. Понимал всей душой, всем своим существом.

Это не был свадебный подарок.

Это было орудие политического убийства. Орудие, которое ему вручили, чтобы он совершил его своими руками. Такой изощрённый, такой циничный ход был достоин его брата. Смерть как дар. Предательство как долг.

Он медленно, почти машинально, вложил клинок обратно в ножны. Лёгкий щелчок прозвучал как приговор.

– Понятно, – произнёс Ярослав, и его собственный голос показался ему чужим и плоским.

Он больше не чувствовал лёгкости клинка. Только его невыносимую, чудовищную тяжесть.

***

В моих покоях пахло грустью. Невысказанной, густой, как варенье, что всю ночь кипятили в медном тазу. Воздух был пропитан этим запахом – запахом прощания. Солнечный луч, робкий и холодный, пробивался сквозь слюду оконца, ложась на полосатые половики и на сундуки. Большие, дубовые, окованные железом сундуки, которые теперь, раскрытые, пожирали мою старую жизнь.

Горничные, притихшие и серьёзные, перешёптываясь, укладывали в них моё приданое. Мягкие, дымчатые соболя, белые горностаи, тяжёлые, как цепи, парчовые платья, расшитые жемчугом, который когда-то ловили в наших морях. Каждый предмет они бережно перекладывали сушёной мятой и лавандой – чтобы не завелась моль, чтобы пахло не чужбиной, а домом. Но я-то знала: никакая трава не перебьёт запах Златогорья – запах золота, чужих духов и чужих очагов.

Я стояла у окна, спиной к этой неторопливой, методичной упаковке моей судьбы, и смотрела в щель между ставнями. Дорога. Она уходила от подножия замка вдаль, за холмы, терялась в хмурых лесах, чтобы потом, через сотни вёрст, вынырнуть у стен того самого города, где меня ждал… он. Чужой человек. Враг моего рода. Мой будущий муж.

В горле стоял комок, но я сглотнула его. Слёзы были роскошью, которую не могла себе позволить. Я должна была быть сильной. Холодной. Ледяной крепостью, как учил отец.

Мои пальцы сами потянулись к поясу, к скрытой складками платья маленькой, твёрдой выпуклости. Я ощупала знакомую форму. Заколка. Не та, что носят в волосах на праздник, а маленький, отточенный, с короткой и острой стальной иглой. Его рукоять была из желтоватой кости, вырезанной в форме медвежьей головы. Подарок матери. Она вложила его мне в руку много лет назад, перед тем как навсегда закрыть глаза.