Мира Рай – Княжна-Изгоя (страница 5)

– Алисонька, успокойся… – начал Будимир, поднимаясь.

Но я не слушала. Вся моя жизнь, все мои мечты о будущем – всё это рушилось в одно мгновение, по воле какого-то далёкого, жестокого человека, который видел во мне лишь пешку.

– Не выйду за него! – повторила я, сжимая кулаки. – Лучше умереть! Лучше…

Я не договорила. Внезапно почувствовала резкий, колющий холод. Он исходил не откуда-то извне, а из меня самой. Мои пальцы, сжатые в кулаки, вдруг пронзила ледяная боль, будто схватилась за голый металл на трескучем морозе.

Взглянула вниз и ахнула.

Мои пальцы… они побелели. По коже, по суставам, по ногтям поползла тонкая, ажурная паутинка инея. Она переливалась на солнце, будто стеклянная.

Я в ужасе отдернула руки, думая, что мне показалось. Но нет. Иней оставался на них. И становилось только холоднее.

И тут услышала странный звук. Тихий, но настойчивый. Похожий на хруст.

Медленно, будто в кошмаре, перевела взгляд на ручей.

Вода… переставала течь. Прямо на моих глазах её быстрая, живая поверхность покрывалась тонким, прозрачным слоем льда. Он расползался от самого берега, от того места, где я только что сидела, на середину потока, сковывая воду с тихим, зловещим потрескиванием. Весёлое журчание сменилось мёртвой, ледяной тишиной.

Воздух вокруг нас тоже изменился. Стал резким, колючим, зимним. Солнечный свет почему-то не грел.

Я подняла свои руки и уставилась на них, не в силах понять, что происходит. Мои пальцы, идущие инеем, казались чужими. Это было страшно. Это было… ненормально.

Дядя Будимир смотрел то на меня, то на замёрзший ручей. Его лицо вытянулось от изумления и… страха? Нет, не страха. Скорее, от какого-то древнего, суеверного ужаса.

– Алисонька… – прошептал он, и его голос дрогнул. – Дитя… что это?

Я не могла ответить. Просто смотрела на свои ледяные пальцы и не понимала, не понимала ничего.

Глава 4

Меня позвали к отцу почти сразу, как только вернулась в замок. Горничная, встретившая меня в дверях, выглядела испуганной и растерянной. Видимо, слухи о втором послании уже разнеслись по Сердцеграду со скоростью лесного пожара. Я шла по знакомым, прохладным коридорам, и каменные стены, обычно такие надёжные и родные, словно давили на меня, предвещая нечто неотвратимое.

Я застала отца в его малой приёмной – комнате, где он обычно отдыхал после долгого дня, где мы иногда вечерами пили чай из лесных трав и он рассказывал мне старые байки о своей молодости. Сегодня здесь не пахло ни чаем, ни уютом. Воздух был тяжёлым и спёртым. Отец стоял у камина, в котором, несмотря на прохладу, не горел огонь. Он опирался на каминную полку широкими, натруженными руками, и его спина, обычно такая прямая и неутомимая, сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью.

Он услышал мои шаги, но не обернулся сразу.

– Закрой дверь, дочка, – его голос прозвучал глухо, устало.

Я сделала, как он сказал, прислонившись спиной к прочной, дубовой двери, словно ища у неё защиты. В комнате царил полумрак, и только скупой свет из узкого окна выхватывал из теней его осунувшееся лицо.

– Гонец от Огневых был, – начал он, всё ещё глядя в холодный очаг. – Ты, наверное, уже знаешь.

Я молча кивнула, хотя он не видел этого. Слова застревали в горле колючим комом.

– Витар… предлагает мир. Номинально. Он предлагает скрепить союз браком. Его брата… и тебя. – Он произнёс это ровно, без эмоций, будто зачитывал доклад о поставках зерна. Но по тому, как напряглись его плечи, поняла, сколько сил ему стоит эта ровность.

Чувствовала, как по моим рукам снова побежал тот самый, предательский холод. Сжала кулаки, пряча пальцы в складках платья, стараясь скрыть дрожь. Не сейчас. Только не сейчас.

– Это ловушка, отец, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло. – Ты же сам говорил! Он узурпатор! Он хочет заманить меня в свою крепость, чтобы держать как заложницу! Чтобы ты не смел и слова против него сказать!

Отец наконец повернулся ко мне. Его лицо было суровым, как всегда, но в глазах, в их глубине, таилась такая неизбывная боль, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд человека, приговорённого к казни.

– Я знаю, что это ловушка, Алиса, – тихо сказал он. – Я не слепой и не глупый. Я вижу истинное лицо Витара Огневого. Он хитер, жаден и беспринципен. И да… ты будешь заложницей. Разменной монетой. Пешкой.

Он сделал шаг ко мне, и его движения были такими медленными, будто он нёс на плечах всю тяжесть каменных сводов замка.

– Но иногда, дочка, чтобы выжить, чтобы дать своим людям время подготовиться, чтобы собрать силы… нужно пожертвовать пешкой. Даже самой ценной.

– Нет! – вырвалось у меня, и слёзы наконец потекли по моим щекам, горячие и горькие. – Нет, отец! Мы можем сражаться! Мы всегда сражались! Ты же научил меня не сдаваться! Мы дадим им отпор! Все вместе!

Он покачал головой, и в этом жесте была такая безнадёжность, что мои собственные протесты застряли в горле.

– Сражаться? С кем? – его голос сорвался на низкий, горький шёпот. – С его золотом, на которое он купит половину уделов? С его армией, которую он годами кормит и тренирует для войны? Наши воины храбры, но их мало. Наши стены крепки, но их можно осадить и уморить нас голодом. А другие князья? Они будут наблюдать со стороны, как дерутся два медведя, чтобы подобрать остатки. Нет, Алиса. Сейчас, сию минуту, мы не готовы. Открытый отказ – это немедленная война. Война, которую мы проиграем. И я… я не смогу защитить ни наш народ, ни тебя.

Он подошёл ко мне вплотную и положил свои большие, шершавые ладони мне на плечи. Его прикосновение было тёплым и твёрдым, каким было всегда, с самого моего детства.

– Этот брак… это не капитуляция. Это передышка. Это единственный способ выиграть время. Для нас. Для Севера. Пока ты будешь там, в его логове, он будет считать себя в безопасности. Он будет меньше следить за нами. А мы… мы будем готовиться. Искать союзников. Копить силы. – Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде загорелась знакомая, несгибаемая воля. – Ты будешь нашими глазами и ушами там. Это будет твоя война. Не мечом, а умом. Твой долг… наш долг… принять эту жертву. Ради будущего нашего дома.

Я смотрела на него, и моё сердце разрывалось на части. Видела его боль, его унижение, его ярость, которую он заставлял себя подавить ради высшей цели. Он предлагал мне не сдаться. Он предлагал мне стать оружием. Оружием тихим, спрятанным, но оттого не менее важным.

Весь мой гнев, всё моё отчаяние медленно уступали место чему-то другому. Холодному, тяжёлому, как речной камень. Это было чувство долга. Того самого долга, о котором он всегда говорил. Долга не перед собой, а перед теми, кого ты защищаешь.

Я выпрямилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Дрожь в руках немного утихла, сменившись ледяным, неподвижным спокойствием. Посмотрела в пол, на старые, истоптанные половицы, за которыми угадывались очертания нашего родового знака.

– Я исполню свой долг, отец, – произнесла я тихо, но чётко. Мои слова прозвучали не как капитуляция, а как приговор. – Я поеду. Выйду за него замуж. Буду той пешкой, которой нужно быть.

Подняла на него взгляд, и в моих глазах он должен был увидеть не покорность, а твёрдую, ледяную решимость.

– Но я никогда не буду его женой по-настоящему. Никогда. Он получит моё тело в этой политической игре. Но мою душу, мою верность, моё сердце – никогда. Они останутся здесь. На Севере. С тобой.

Я повернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, окончательно разделив мою старую жизнь и новую, в которую мне предстояло войти. Одной.

***

Кабинет Верховного Патриарха Храма Единого Белого Бога был местом, где время текло иначе. Воздух здесь был густым и сладковатым от запаха ладана, старого воска и переплетённой кожи древних фолиантов. Высокие своды терялись в полумраке, а единственным источником света и тепла был огромный камин, в котором вечно плясали языки живого огня.

Сильвестр сидел в своем кресле, вырезанном из тёмного дуба, и взирал на пламя. Его длинные, тонкие пальцы были сложены перед собой, а на лице, освещённом дрожащим светом огня, застыло выражение глубокого, безмятежного спокойствия. Оно обманчиво напоминало смирение, но в глубине его глаз, чёрных и непроницаемых, как ночное небо, таилась иная сила – непоколебимая уверенность фанатика, знающего, что ему открыта единственная истина.

На столе перед ним лежало несколько донесений. Последнее, на самом верху, было коротким и ёмким: старый регент мёртв. В Граде-на-Камне начинается смута.

Сильвестр взял пергамент кончиками пальцев, словно беря в руки нечто хрупкое и драгоценное. Он не прочёл его снова – он уже знал каждое слово. Он поднёс его к огню.

Край бумаги почернел, сморщился, и яркий огонек жадно побежал по поверхности, пожирая аккуратные строчки, написанные рукой его шпиона. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив суровые черты Патриарха, отбросив на стены за его спиной гигантские, колеблющиеся тени.

Он наблюдал, как донесение превращается в пепел, и лёгкая, почти невидимая улыбка тронула уголки его безжалостных губ.

– Смута… – прошептал он, и его голос был тихим, как шелест пепла, но в нём слышалась стальная мощь. – Это благодать.

Он стряхнул остатки пергамента в огонь, и они рассыпались чёрными снежинками.