Мира Рай – Княжна-Изгоя (страница 4)

– Вот это выстрел, княжич! – крикнул один из молодых людей, рыжеволосый и веснушчатый Святослав. – Медведь бы и то не устоял!

Ярослав опустил лук, и на его губах играла лёгкая, почти что беззаботная улыбка. Здесь, в лесу, он был не младшим братом всесильного Витара, не пешкой в большой игре, а просто искусным охотником, Ярославом. Его ценили за меткий глаз, за быстрый ум, за умение шутить и выпить с солдатами из одного бурдюка. Здесь он был своим.

– Медведь – существо умное, Святослав, – отозвался Ярослав, передавая лук оруженосцу. – Оно, в отличие от некоторых, не лезет под стрелу просто так. Уважать надо зверя, а не хвастаться дарами, которых у него нет.

Егеря одобрительно закивали. Они любили молодого княжича именно за это – за уважение к их ремеслу, за отсутствие спеси. Он мог запросто разделить с ними скромный ужин у костра и выслушать их бесконечные истории.

Но даже здесь, в этой кажущейся идиллии, тень его брата была неизбывна. Достаточно было кому-то из молодых дворян невзначай сказать: «Князь Витар на прошлой охоте подстрелил двух кабанов одним выстрелом!» или «Ваш брат недавно приобрёл сокола из-за моря, дороже целой деревни стоит!» – и улыбка застывала на его лице. Его неизменно сравнивали, и он неизменно проигрывал в этом сравнении. Он был искусным стрелком, а Витар – легендой. Он был популярен среди солдат, а Витар – повелевал армиями. Он был умён, а Витар – обладал безжалостной, хищной хваткой правителя.

Он отмахнулся от навязчивых мыслей, подзывая собак. Сегодняшний день был его. Пусть и ненадолго.

Именно в этот момент послышался частый, нервный топот копыт, явно не принадлежавший ни одному из охотников. Все обернулись. Из чащи на поляну вынесся всадник. Его лошадь вся была в пене, сам он сидел в седле согнувшись, а на его груди алел плащ с гербом Огневых – ливрейный гонец из самой столицы.

На поляне воцарилась мгновенная тишина. Веселье как рукой сняло. Прибытие такого гонца никогда не сулило ничего хорошего. Особенно когда ты пытаешься урвать несколько часов покоя.

Гонец, тяжело дыша, осадил взмыленную лошадь прямо перед Ярославом и, не слезая с седла, протянул ему небольшой, скреплённый тёмно-красным воском свиток.

– От князя Витара, ваша светлость, – выдохнул гонец. – Срочный приказ. Вам надлежит немедленно явиться в столицу.

Лёгкая улыбка окончательно сползла с лица Ярослава. Он медленно, будто нехотя, взял свиток. Плотная бумага, тяжёлая печать. В воздухе повисло напряжённое молчание. Свита замерла, наблюдая за ним. Даже собаки притихли, почуяв перемену в настроении хозяина.

Ярослав повертел свиток в руках, ощущая его зловещую тяжесть. Каждый такой «приказ» от брата был как цепь, очередным звеном, приковывающим его к чужой воле. Он почувствовал, как знакомое чувство протеста, горькое и бесполезное, подкатило к горлу.

Он с силой нажал большим пальцем на печать. Воск, твёрдый и хрупкий, с треском поддался, расколовшись пополам. Герб – саламандра в пламени – был уничтожен. Он развернул свиток.

Его глаза быстро пробежали по аккуратным строчкам. Стандартные формулы, упоминания о «благе дома» и «высокой ответственности». И потом – суть.

Предложение о браке. Северная княжна. Алиса Вельская. Дочь того самого медведя, что только что публично унизил его брата. Союз для укрепления власти. Его роль – пешка. Красивая, важная, но пешка.

Лицо Ярослава стало каменным. Вся его непринуждённость, всё тепло, что согревало его всего несколько минут назад, испарилось, оставив лишь холодную, гладкую маску. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз – его свита, егеря, гонец. Все ждали его реакции. Будет ли он гневаться? Будет ли радоваться?

Он не подал вида. Он привык прятать свои эмоции. Показывать их – значило проявлять слабость. А слабых в его семье не жаловали.

Его взгляд упал на последнюю строчку письма. Она была выведена другим, более размашистым и уверенным почерком. Почерком его брата.

«Твоя судьба и долг перед родом решены. Не заставляй меня ждать».

Эти слова обожгли его как раскалённое железо. В них не было просьбы, не было даже приказа. В них была констатация факта. Его жизнь, его будущее, его свобода – всё было «решено» без его участия. И ему оставалось лишь покориться и не заставлять ждать.

Он медленно, с невероятным усилием воли, сложил письмо. Его пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

– Святослав, – его голос прозвучал ровно, без единой эмоциональной нотки, словно он читал доклад о погоде. – Вели готовить лошадей. Мы возвращаемся в столицу. Немедленно.

Он повернулся и, не глядя ни на кого, пошёл к своему коню. Спина его была прямой, осанка – безупречной. Со стороны он казался собранным и готовым исполнить свой долг.

Но только он один чувствовал ледяную тяжесть на сердце. Тяжесть клетки, дверь в которую только что захлопнулась навсегда. Охота закончилась. Начиналась игра. И ему отвели в ней роль разменной монеты.

***

Мне нужно было уйти. Уйти подальше от каменных стен Сердцеграда, от тяжёлых взглядов дружинников, от этого давящего чувства, что с потолка вот-вот рухнет что-то огромное и неотвратимое. Воздух в замке стал густым и спёртым, словно перед грозой, и моя грусть сжалась в комок беспокойства где-то под рёбрами.

Я ушла в лес. Не на охоту, с луком и стрелами, а просто так, почти бесцельно. Мои ноги сами несли меня по знакомой тропке к ручью, что бежал в ложбинке меж старых елей. Здесь всегда было тихо. Здесь пахло мхом, влажной землёй и чем-то таким древним и спокойным, что дыхание само по себе становилось глубже.

Присела на большой, гладкий камень у самой воды и закрыла глаза. Ручей журчал свою вечную, незатейливую песню. Ветер шелестел листьями осин. Где-то высоко в ветвях перекликались птицы. Я старалась утонуть в этих звуках, раствориться в них, чтобы мои тревожные мысли унесло течением вместе с пузырьками воды.

Со мной всегда так было. Лес, река, даже старые камни – они будто говорили со мной. Не словами, конечно. Это было скорее чувство. Как будто я могла потрогать пальцами само спокойствие, вдохнуть запах древнего покоя. Иногда мне даже казалось, что я слышу шёпот – тихий-тихий, будто из-под земли. Шёпот, полный забытых историй и мудрости, которой я не понимала, но чувствовала кожей.

Сегодня шёпот был тревожным. В нём слышались не истории, а предостережение. Вода в ручье, обычно такая весёлая и беззаботная, сегодня бежала как-то напряжённо, торопливо. И ветер в ветвях звучал не как колыбельная, а как настороженный вздох.

Обняла колени и прижалась к ним лбом, пытаясь унять странную дрожь внутри. Отчего это? От ссоры отца с гонцом? От тех леденящих слов, что он бросил вслед? Или от того взгляда, полного внезапного ужаса и понимания, которым он потом на меня посмотрел?

Внезапно, почувствовала, что я не одна. Я не услышала шагов – просто ощутила присутствие. Резко подняла голову.

Из-за ствола старой ели вышел дядя Будимир. Верный друг отца, его правая рука, человек, который нянчил меня на коленях и учил держать лук. Его лицо, обычно такое доброе и спокойное, сейчас было серьёзным, почти суровым. Он шёл медленно, словно каждым шагом отмеряя что-то тяжёлое и неприятное.

– Алисонька, – сказал он тихо, садясь рядом со мной на камень. Он всегда называл меня так, с тех пор как я была совсем маленькой. В его голосе не было привычной теплоты, лишь усталость.

Моё сердце ёкнуло и забилось чаще. Я ничего не сказала, просто смотрела на него, уже зная, что сейчас услышу что-то плохое. Что-то очень плохое.

Он вздохнул, глядя на бегущую воду, будто ища в ней нужные слова.

– Прискакал ещё один гонец, – начал он наконец. – От Огневых. Снова.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– И что? Опять оскорбления? Отец ведь не станет…

– Нет, – перебил меня Будимир, и его голос прозвучал совсем уж мрачно. – На этот раз… не оскорбления. Предложение.

Он помолчал, собираясь с силами.

– Витар Огневой предлагает… союз. Закрепить его… браком. Его младшего брата, Ярослава… и тебя.

Сначала я просто не поняла. Слова будто отскакивали от меня, не желая складываться в осмысленную картину. Брак? Ярослав Огневой? Этот… этот франт, этот циничный придворный щёголь, которого я видела лишь раз на большом совете, и то мельком? Его старший брат только что назвал моего отца мятежником, а теперь… предлагает породниться?

Потом смысл слов дошёл до меня. Весь, сразу, всей своей чудовищной тяжестью.

– Что? – вырвалось у меня, и мой голос прозвучал тонко и испуганно, как у ребёнка. – Нет… нет, дядя Будимир, вы же не серьёзно? Это же… это же ловушка! Насмешка! Он же…

– Отец твой ещё думает, – перебил он меня, и в его глазах я увидела то же самое тяжёлое понимание, что было и у отца. – Но, Алисонька… отказать… значит дать Витару прямой повод объявить нам войну. Открытую войну. А мы… мы не готовы. Нас не поймут другие князья. Скажут, мы гордыню свою ставим выше мира.

– Так пусть воюет! – выкрикнула я, вскакивая с камня. В груди всё закипело от ярости и обиды. – Мы дадим ему отпор! Мы всегда давали отпор всем, кто приходил с мечом! Я не выйду за этого… этого змея из Златогорья! Я не стану разменной монетой в его грязной игре! Ни за что!

Слёзы гнева и бессилия выступили у меня на глазах. Я представила себе это – его высокомерное, холодное лицо, его насмешливые глаза. Представила жизнь в золотой клетке его дворца, вдали от дома, среди чужих, враждебных людей. И мне стало физически плохо.