Мира Рай – Княжна-Изгоя (страница 7)

«Носи всегда с собой, дочка, – прошептала она тогда. – Мир суров к женщинам. Пусть он оберегает тебя».

Никогда не думала, что её дар может обернуться вот так. Не как оберег, а как последняя надежда. Как возможность сделать выбор. Страшный выбор между позором и свободой. Спрятала его поглубже, чувствуя, как холод металла жжёт кожу через ткань.

– Княжна, платья синие уложить в этот сундук или в тот? – тихо спросила одна из горничных, и её голос прозвучал как удар колокола в этой давящей тишине.

Я даже не обернулась.

– Как хотите, – пробормотала, глядя, как вдали на дороге колесо телеги подпрыгнуло на ухабе. Скоро и моя повозка будет трястись по этим камням. Увозя меня. Навсегда.

Попыталась представить его лицо. Ярослав Огневой. Я видела его лишь раз, мельком, на большом съезде князей. Высокий, красивый, с насмешливыми глазами и слишком белыми зубами. Он тогда много смеялся, щёголял в бархате и шёлке, и его окружала толпа подобных же щёголей. Они смотрели на нас, северян, свысока, как на диковинных зверей. А он был самым красивым и самым ядовитым из них. Змея в золотых одеждах.

И теперь я должна буду делить с ним ложе. Должна буду терпеть его прикосновения. Должна буду…

Меня вдруг затрясло от одного этого представления. Холод, исходящий изнутри, стал таким сильным, что я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Судорожно сжала руки, стараясь взять себя в руки. Не сейчас. Нельзя показывать слабость. Никогда.

И тут дверь в мои покои со скрипом отворилась.

Я резко обернулась, ожидая увидеть отца или дядю Будимира с очередными наставлениями.

Но в дверях стоял Ратибор. Мой младший брат. Ему было всего двенадцать, и сейчас его обычное весёлое, озорное лицо было искажено гримасой такого ужаса и отчаяния, что у меня ёкнуло сердце. Его глаза были красными и полными слёз, которые он, видимо, отчаянно сдерживал, чтобы не заплакать здесь, при всех.

Горничные замерли, глядя на него, потом на меня, и поспешно стали ретироваться, делая вид, что им срочно нужно проверить что-то в соседней комнате. Дверь прикрылась, оставив нас одних.

– Сестра… – прошептал Ратибор, его голос сорвался на детский писк. Он сделал шаг вперёд, и я увидела, как его маленькие кулаки сжаты до белизны.

– Ратибор, что случилось? – спросила я, сама испугавшись его вида. – Тебя кто-то обидел?

Он покачал головой, и слёзы, наконец, брызнули из его глаз, покатившись по щекам быстрыми, блестящими струйками.

– Нет… Я… я слышал… – он всхлипнул, пытаясь говорить сквозь рыдания. – Я вчера вечером спрятался за занавеской в кабинете отца… когда к нему приходили старые дружинники… Они говорили о тебе… О Златогорье…

Он подбежал ко мне и ухватился за мой рукав, словно боясь, что меня вот-вот унесёт ветром.

– Они говорили, что Огневые… что они никого не отпускают живыми! – выпалил он, и его слова прозвучали как похоронный колокол. – Что все, кто им мешает, исчезают! Что их враги гибнут от яда или от ножа в спину! Они сказали, что ты едешь умирать! Что отец… что отец… продал тебя!

Он разрыдался в полную силу, прижимаясь ко мне своим трясущимся телом.

– Не уезжай, сестра! Пожалуйста! Спрячемся! Убежим в лес! Я буду тебя защищать! Я вырасту и убью их всех! Только не уезжай! Не уезжай к ним! Они убьют тебя!

Я стояла, окаменев, обнимая его худенькие, трясущиеся плечи. Его слова, детские и безумные, врезались в меня острее любого ножа. Они лишь озвучили тот ужас, что сидел глубоко внутри меня и который я так старалась подавить. Они подтвердили самые страшные мои подозрения.

Я посмотрела на сундуки, нагруженные моим приданым. На дорогу за окном. И мне показалось, что я вижу не путь, а длинный, тёмный туннель, ведущий прямиком в каменную гробницу.

Но я была дочерью Горислава Вельского. И долг был сильнее страха.

Я опустилась на колени перед братом, чтобы быть с ним на одном уровне, и мягко вытерла его слёзы своим платком.

– Тише, тише, мой храбрый воин, – прошептала я, и мой голос, к моему удивлению, звучал спокойно. – Никто меня не убьёт. Я ведь тоже Вельская. А мы – крепкий орешек. Нас так просто не возьмёшь.

Посмотрела ему прямо в глаза, стараясь влить в него хоть каплю своей собственной, украденной у отчаяния уверенности.

– Я должна ехать. Это мой долг. Чтобы защитить тебя. Отца. Наш дом. Ты понял? Я еду не умирать. Я еду на войну. Просто… война эта будет тихой. И я должна её выиграть.

Он смотрел на меня своими большими, полными слёз глазами, пытаясь понять.

– А ты… ты вернёшься?

Улыбнулась ему самой светлой улыбкой, на какую была способна.

– Конечно, вернусь. Обязательно. А пока – ты должен быть здесь за старшего. Защищать отца от его мрачных мыслей. Сможешь?

Он медленно, не очень уверенно кивнул, всё ещё всхлипывая.

Я обняла его крепко-крепко, прижалась щекой к его мягким волосам, вдыхая родной запах – запах леса, пота и мальчишечьих шалостей. Этот запах я должна была запомнить. Унести с собой. Как талисман.

Потом отпустила его и поднялась. Мои руки не дрожали. Внутри всё замерло и превратилось в лёд. Лёд, который не мог растаять от слёз. Лёд, который мог только колоть и резать.

Снова посмотрела на дорогу. Она больше не казалась мне просто дорогой. Теперь это был рубеж. Линия фронта. А я была солдатом, которого отправляли в самое пекло. С одним-единственным, спрятанным под одеждой оружием.

И с ледяным сердцем.

Глава 6

Утро было ясным и холодным, каким бывает только на Севере в преддверии зимы. Небо – выцветшее, бледно-голубое, без единого облачка. Солнце светило ярко, но не грело, лишь бросало на землю длинные, искажённые тени. Казалось, сама природа затаила дыхание, провожая меня в этот неестественно яркий и безмолвный день.

Сердцеград стоял молчаливым, тёмным изваянием у нас за спиной. Его высокие башни казались сейчас не защитой, а сторожами огромной тюрьмы, из которой мне вот-вот предстояло выйти – не к свободе, а в другую, куда более изощрённую клетку.

У ворот выстроился наш кортеж. Неуклюжий, нелепый гибрид из моей северной дружины – два десятка моих отцовских волчатников на крепких, мохнатых лошадях – и присланных Витаром Огневым «провожатых». Его люди в своих начищенных до блеска латах и синих с золотом плащах смотрелись чужаками, инопланетными созданиями на фоне нашей суровой, простой земли. Они держались обособленно, их лица были бесстрастными масками, а взгляды – оценивающими и холодными. Не сопровождение. Конвой.

Отец стоял ко мне плечом, прямой и негнущийся, как старый дуб. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, где лежали владения его врага. Он положил свою тяжелую, знакомую руку мне на плечо – прощально, твердо, без возможности возразить.

– Помни, о чём мы говорили, дочка, – произнёс он глухо, и его пальцы слегка сжали мою ключицу. – Ты – моя кровь. И кровь Вельских не стынет от первого же дуновения южного ветра.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле был таким огромным, что, казалось, перекрывал дыхание. Я боялась, что если открою рот, то либо закричу, либо разрыдаюсь. А я не могла позволить себе ни того, ни другого. Не перед ним. Не перед его людьми. Не перед этими наёмными соглядатаями.

Ратибор стоял чуть поодаль, прижавшись к дяде Будимиру. Его лицо было заплаканным и очень маленьким. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами, и его губы беззвучно шептали: «Не уезжай». Я попыталась улыбнуться ему, ободряюще, как обещала, но получилась какая-то кривая, жалкая гримаса. Он всхлипнул и спрятал лицо в складках плаща дяди Будимира.

Больше тянуть было некуда. Старший из огневских «провожатых», мужчина с жёстким лицом и шрамом через бровь, коротко кивнул.

– Княжна. Пора. Дорога не близкая.

Меня подвели к крытой повозке, которую прислал Витар. Она была роскошной – резной деревянный корпус, расписные ставни на окошках, мягкие сиденья внутри. Она пахла чужим деревом, чужим лаком и чужим богатством. Она выглядела как дорогая, нарядная погребальная урна.

Я сделала последний шаг и обернулась. Вдохнула полной грудью воздух моего дома – холодный, свежий, пахнущий дымом и хвоей. Постаралась запечатлеть в памяти каждую чёрточку отцовского лица, каждую слезинку на щеках брата, каждую знакомую трещинку в камнях родного замка.

Потом повернулась и вошла в повозку. Дверца захлопнулась за моей спиной с тихим, но окончательным щелчком.

Кортеж тронулся. Сперва медленно, потом быстрее. Я прильнула к маленькому окошку, жадно глядя на удаляющиеся силуэты отца и брата. Они стояли неподвижно, два тёмных пятна на фоне серых стен, пока совсем не скрылись из виду.

И вот тогда меня накрыло. Волна такого острого, такого физического горя, что я согнулась пополам, схватившись за живот. Слёзы, которые сдерживала всё это время, хлынули ручьями, беззвучно, содрогающими всё тело рыданиями. Я плакала о своей старой жизни, о своём детстве, о своей свободе. О всём, что осталось там, за спиной.

Мы ехали весь день. Сперва по знакомым местам – мимо наших пастбищ, мимо знакомых перелесков, где в детстве собирала ягоды. Потом знакомые ориентиры стали попадаться всё реже, а на смену им приходили чужие, незнакомые холмы и леса.

И с каждым шагом, с каждой верстой чувствовала это всё острее. Как тонкая, но прочная нить, что связывала меня с родной землёй, начала натягиваться, истончаться и… рваться. Было ощущение, будто меня саму вырывают с корнем. Становилось пусто, холодно и очень-очень одиноко.