Мира Рай – Княжна-Изгоя (страница 2)

– Господа, – его голос прозвучал тихо, но отлично лег в наступившей тишине. – Прискорбные вести достигли меня в Златогорье. Наш мудрый регент покинул этот мир. Велогорье осиротело.

Он обернулся. Его лицо было невозмутимо.

– В такие времена смятения и скорби малые умы теряются, а дурные – активизируются. Я видел, как толпа у ворот ропщет. Я видел страх в глазах тех, кто должен быть оплотом порядка. Безволие и нерешительность – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не сейчас.

Один из советников, старый Лукьян, с лицом, испещрённым морщинами прожитых лет, а не заботами власти, сделал шаг вперёд. Его руки дрожали.

– Князь Витар… мы, конечно, рады вашему прибытию, но… совет ещё не…

– Совет, – перебил его Витар, и в его голосе впервые прозвучала сталь, – показал свою несостоятельность. Вы часами спорите здесь, в то время как на улицах зреет паника. Вы топчетесь на месте, когда враги Велогорья уже точат клинки, пользуясь моментом слабости.

Он медленно прошёлся вдоль стола, его пальцы скользнули по полированному дубу.

– Поэтому, в силу чрезвычайных обстоятельств, я вынужден принять на себя всю полноту ответственности. До стабилизации обстановки и проведения выборов нового регента, что, уверен, будет возможно лишь когда уляжется смута, я объявляю себя Хранителем Трона. Регентский совет распускается. Его полномочия переходят ко мне.

В зале повисло ошеломлённое молчание. Это был не просьба, не предложение. Это был приговор. Это был государственный переворот, облечённый в одежды заботы и долга.

Лукьян побледнел. Его старческая дрожь сменилась дрожью гнева.

– Это… это беззаконие! – выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. – У нас есть процедуры! Законы! Мы не позволим… Трон не пустует, чтобы его занимал первый же желавший! Вы не можете просто…

Он не договорил.

Витар не двинулся с места. Он не повысил голос. Он просто посмотрел на старого советника. Взглядом, лишённым всякой эмоции. Взглядом, который говорил: «Ты уже мёртв. Ты просто ещё не понял этого».

Слова застряли у Лукьяна в горле. Он открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Подбородок его задрожал.

И тогда из тени колонны вышли двое стражников Огненного Приказа. Они подошли к старику абсолютно беззвучно. Один взял его под локоть с видом почти что почтительным.

– Господин советник, вы явно нездоровы, – проговорил стражник глухим, бесцветным голосом. – Позвольте нам помочь вам пройти в покои. Вам нужен отдых.

Лукьян попытался вырваться, но его хватка была слаба. Он обвёл взглядом зал, ища поддержки у коллег. Но все остальные смотрели в стол, в стены, в свои руки – куда угодно, только не на него. Страх сковал их прочнее цепей.

– Нет… подождите… вы не можете… – бормотал старик, но его уже мягко, но неумолимо вели к боковой двери, что вела вглубь дворца, а не наружу.

Его протесты становились всё тише, пока совсем не затихли, поглощённые мраком коридора. Дверь закрылась. Тишина в зале стала абсолютной, гробовой.

Витар снова обратился к оставшимся. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Как я и предполагал, скорбь и напряжение дней сказались на здоровье наших старших товарищей, – произнёс он ровно. – Им требуется отдых. Уверен, вы, господа, люди разумные и понимаете необходимость принятия быстрых и решительных мер для сохранения стабильности в стране. Во имя Велогорья.

Это не было вопросом. Это был констатация факта.

Один за другим, советники опускали глаза и кивали. Медленно, неохотно, но кивали. Их воля была сломлена. Они видели цену неповиновения. Она ушла в тёмный коридор за спиной нового Хранителя Трона.

Витар позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Всё шло по плану.

Глава 2

Далеко на Севере, за последними охотничьими тропами, за покинутыми стойбищами, там, где даже самые отчаянные звероловы не рискуют ставить капканы, царят только ветер и лёд. Здесь не ступала нога человека. Здесь время замерло, вмёрзшее в вечную мерзлоту, и единственные звуки – это завывание вьюги да треск медленно движущихся ледников.

Воздух здесь не просто холодный. Он острый, колющий, он режет лёгкие как стекло. Солнце, если и показывается, висит блёклым, выцветшим пятном в молочно-белом небе, не грея, а лишь подчёркивая безжизненность этого края. Ледяные пики, словно исполинские клыки, впиваются в небо, а между ними лежат белые, нетронутые просторы, скрывающие пропасти глубиной в тысячелетия.

Ветер выл. Это был не просто порыв воздуха – это был голос самой пустоты, песня о забвении. Он носился между пиками, вздымая тучи колкого снега, вырезая причудливые узоры на вековых снежных наносах.

И вдруг этот вой смолк.

Не постепенно, а разом, будто гигантская рука зажала горло самому ветру.

В наступившей звенящей тишине раздался новый звук. Глухой, низкий, идущий из самой толщи льда. Он был похож на скрежет – но не металла о камень, а кости о кость. Древний, непереносимый для уха звук ломающихся гигантских рёбер.

Ледник, могучий и неподвижный, что стоял здесь тысячу лет, вдруг содрогнулся. По его голубой, испещрённой трещинами поверхности побежали чёрные жилы – новые разломы. Они расходились с невероятной скоростью, и из глубины этих ран поднимался густой, ледяной туман.

Что-то огромное и тёмное шевельнулось в самой сердцевине ледяной громады. Нельзя было разглядеть ни формы, ни сути. Только смутное движение, медленное, неотвратимое, пробуждение от долгого-долгого сна. Лёд трещал и плакал, не в силах более удерживать то, что было сковано в его глубинах.

И снова наступила тишина.

Но теперь она была иной. Не пустой, а… выжидающей. Напряжённой. Будто весь мир затаил дыхание в ожидании следующего движения, следующего скрежета. Воздух стал гуще, холод стал злее, впиваясь в самое нутро всего живого где-то далеко на юге, посылая им необъяснимый, животный ужас.

Тишина, последовавшая за этим, была страшнее любого грома. Потому что она была голодной.

***

Морозным утром, когда солнце лишь робко золотило зубчатые стены Сердцеграда, в ворота постучали. Стук был незнакомый – не грубый и уверенный, как у своих, и не отчаянный, как у просящих убежища. Он был чётким, металлическим и нарочито вежливым. Таким стуком объявляют о визите важные особы, которые сами ни за что не станут рубить дрова или таскать воду.

Я сидела у окна в своей горнице, пытаясь сосредоточиться на вышивке. Иголка то и дело норовила уколоть палец, нитка путалась. Беспокойство, непонятное и тягучее, как смола, заползало в душу с самого рассвета. Отец чувствовал то же самое – я видела это по его нахмуренному челу за завтраком, по тому, как он лишь поковырял ложкой свою кашу, так и не притронувшись к ней.

Сторожевые на башне пропустили гонца. Мы увидели его со своего места – одинокого всадника в синем с золотом плаще, цвета далёкого Златогорья. Он ехал по главной улице медленно, с высокомерием человека, который знает, что его не тронут. Не из уважения, а из предосторожности. За ним тянулся невидимый шлейф чужой, враждебной власти.

Великий зал Сердцеграда был простым и суровым, как и всё у нас на Севере. На стенах висели шкуры медведей и оружие предков, а не шёлковые ковры. Отец, Горислав Вельский, ждал гонца, стоя у камина, в котором трещали огромные, чуть не в полено, брёвна. Он не надел парадных одежд, остался в своей привычной дублёной куртке, подпоясанной простым ремнём. Я спустилась вслед за ним и притаилась в арочном проёме, у дверей, не решаясь войти. Что-то подсказывало: лучше остаться невидимой.

Гонец вошёл, громко стуча каблуками по каменному полу. Он снял перчатку и протянул отцу скреплённый массивной печатью свиток. Его лицо было бесстрастным, взгляд – высокомерным и оценивающим. Он окинул зал беглым взглядом, и в уголках его губ заплясала лёгкая, презрительная усмешка. Мол, и это называются княжеские хоромы.

– Князь Горислав Вельский, – произнёс гонец, и его голос прозвучал слишком громко для этого зала, привыкшего к тихой, суровой речи. – Вам весть от Витара Огневого, Хранителя Трона Велогорья.

Отец медленно взял свиток. Он не сводил глаз с гонца, и его собственный взгляд стал тяжёлым, как свинец.

– Хранителя? – переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. – С каких это пор?

– Регентский совет распущен в связи с кончиной старого регента и угрозой смуты, – отчеканил гонец, словно заученный урок. – Князь Витар взял бразды правления в свои руки для наведения порядка. Всё по закону и для блага Велогорья.

Отец молча сломал печать. Он развернул свиток, и его глаза быстро пробежали по строчкам. Я видела, как мышцы на его скулах напряглись, как шея налилась багрянцем. Тишина в зале стала густой, звенящей, её нарушал только треск огня.

И вдруг отец издал низкий, горловой рык, больше похожий на звук раненого медведя, чем на человеческий голос. Его лицо исказилось от ярости. Он швырнул свиток на пол, а сам, сделав два быстрых шага к стене, сорвал с кованых крюков свою тяжеленную секиру – ту самую, что висела там со времён его прадеда.

– По закону?! – его голос грохнул, как обвал, заставляя гонца невольно отшатнуться. – Закон этот он сам для себя и выдумал, этот выскочка с золотых копей! Хранитель… Узурпатор!

Он взмахнул секирой с такой силой, что воздух со свистом рассекся. Клинок с громким хрустом обрушился на пол, прямо на шелковистый свиток, и разрубил его пополам. Половины пергамента жалко взметнулись в воздух и упали на камень, как подстреленные птицы.