Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 9)

— Ешь, — сказал он. — Теперь нормально.

Я ела. Рамен оказался вкусным — не как в ресторане, о котором я читала в журналах, а по-другому. Домашним, что ли. С перцем и странным привкусом заботы.

— Откуда ты научился готовить? — спросила я.

— В приюте. Обязанности были. Кто-то полы мыл, кто-то картошку чистил. Я выбрал картошку. Потом уже сам до всего дошел.

— А Гена говорит, ты хорошо кофе варишь.

— Гена говорит, что я упрямый осел, который не умеет улыбаться клиентам. Но кофе — да. Кофе я умею.

После ужина Марк достал ноутбук. Старый, с треснувшим экраном, подклеенный скотчем. Поставил на ящик, включил что-то.

— «Терминатор 2», — сказал он. — Лучший фильм на свете.

— Почему?

— Потому что там робот учится быть человеком. А люди ведут себя как роботы. Смешно.

Я села рядом на полу. Ближе, чем обычно. Моё плечо коснулось его плеча. Марк не отодвинулся. Через десять минут я уже положила голову ему на плечо. Он не дышал — я слышала. Боялся пошевелиться.

Я заснула под грохот взрывов и голос Шварценеггера: «Hasta la vista, baby».

Проснулась от того, что меня куда-то несли. Руки Марка были под моей спиной и под коленями. Голова свисала, но он придерживал — осторожно, будто боялся уронить.

— Ты тяжёлая, — прошептал он.

— Сам дурак, — пробормотала я сквозь сон.

Он уложил меня на диван, накрыл пледом. Тем самым, старым, в катышках. Потом его шаги удалились.

Утром я проснулась от солнечного света — лучи били прямо в глаза, штора была дырявая. На подушке лежала записка. Бумажка из тетради в клетку, вырванная неровно. Печатными буквами, криво:

«Ты храпишь. Как дрель».

Я улыбнулась. Спрятала записку в карман джинсов.

Потом открыла «Заметки» в телефоне и напечатала одну фразу:

«Я хочу просыпаться так всегда. С его запахом на пледе».

Я не знала, что это значит. Просто чувствовала — внутри стало тепло. Не от солнечного света. От чего-то другого. Настоящего.

* * *

Гена сидел в пустом «Чердаке» и пересчитывал выручку. Три тысячи двести рублей. Позор. В прошлом году в этот же день было в два раза больше. В городе открылись три новых кофейни с зелёными логотипами и веганскими круассанами. Гена не умел печь веганские круассаны. Он умел варить кофе как в старые добрые — чёрный, густой, с пенкой, которая держится минуту, а потом исчезает.

— Марк, — позвал он в пустоту. Марка не было — он отпросился «по делам». Гена знал, по каким. Этот мальчишка, которого он взял два года назад, никудышным баристой, мрачным и нелюдимым, вдруг стал другим. Меньше молчит, чаще смотрит в телефон. Иногда улыбается.

Гена догадывался о причине. Как-то утром он пришёл раньше обычного и увидел, как Марк складывал в пакет еду — бутерброды, яблоко, пачку печенья.

— Кому это? — спросил тогда Гена.

— Да девчонка одна, — буркнул Марк. — Голодная.

— Та, с синими волосами?

Марк не ответил. Просто взял пакет и ушёл.

Гена вздохнул. Он был стар, опытен и знал: из таких историй редко выходит что-то хорошее. У одного его друга в молодости была девушка с синими волосами. Закончилось тем, что друг уехал в Саратов, женился и продавал запчасти. Без обид — хороший бизнес, но любовь выветрилась быстрее, чем краска из волос.

— Молодые, — сказал Гена. — Дураки.

Он убрал выручку в сейф. Запер, дважды проверил. Потом зачем-то выглянул в окно — на улице темнело, горели фонари.

«А может, и хорошо, — подумал Гена. — Мальчишке нужен мотоцикл, а не проблемы».

Но сам себе он не верил.

***

Мать вернулась из командировки через пять дней. Я встретила её в прихожей с максимально безразличным лицом, которое удалось изобразить. Она скинула пальто, повесила на плечики, поправила шпильку и уставилась на мои синие волосы.

— Это теперь надолго? — спросила она.

— Не знаю, — ответила я. — Краска стойкая.

Она не стала спорить. Прошла на кухню, открыла холодильник, закрыла. Потом вдруг обернулась:

— Ты стала часто пропадать. Где ты бываешь по вечерам?

— В библиотеке, — сказала я. — Экзамены на носу.

— В какой библиотеке?

— В районной. Там тихо.

Мать посмотрела на меня так, будто я сказала, что лечу на Марс. Она не верила ни единому слову. Я это видела по тому, как дёрнулась её бровь — левая, та, которую она научилась поднимать ещё в институте, когда хотела показать своё превосходство.

— Ты встречаешься с мальчиком? — спросила она с ужасом. Будто это было преступлением.

— Нет, — ответила я. — Мне некогда.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и выдохнула. Врёть я умела хорошо. Мать научила. Не словами — примером.

Но на самом деле я каждый вечер после школы шла к Марку. Не потому, что меня тянуло, как в дешёвых романах. Просто там было спокойно. Я садилась за его стол — ящик из-под инструментов, накрытый клеёнкой, — и делала уроки. Он возился с мотором от мотоцикла, который притащил откуда-то с разборки. Железяка была старая, ржавая, с обгоревшими проводами. Марк копался в ней с таким лицом, будто это был бриллиант.

— Зачем тебе эта рухлядь? — спросила я однажды.

— Это не рухлядь. Это двигатель от «Ямахи» 98-го года. Если я его починю, то получу мотоцикл в два раза дешевле.

— Ты в этом разбираешься?

— Нет, — честно ответил он. — Но научусь.

Мы слушали его плейлист. Панк-рок, который я не понимала, и что-то грустное, под что хотелось смотреть в окно и ни о чём не думать. Марк не включал музыку громко — так, фоном. Иногда я слышала, как он напевает себе под нос. У него был противный голос. Без слуха. Мне нравилось.

Однажды вечером, когда я закончила решать задачи по алгебре (мать бы гордилась — я даже не списывала), я посмотрела на его руки. Они лежали на столе, вокруг них кружилась какая-то мелкая деталь. Татуировки, грязь под ногтями, царапины. И шрамы. На костяшках — старые, белые, похожие на паутину.

Я взяла его ладонь. Марк замер.

— От чего это? — спросила я, проводя пальцем по самому большому шраму на указательном пальце.

— От жизни, — ответил он тихо.

Я не стала спрашивать подробности. Я умела молчать — тоже навык, привитый матерью. Мы сидели так минуту или две, потом Марк убрал руку и вернулся к мотору.

В тот вечер я открыла дневник и нарисовала его руки. Не умела рисовать — вышли кривые пальцы и странные линии. Но я знала, что это — его. И сохранила.

* * *

Через неделю после возвращения матери в моём телефоне появилась новая подозрительная иконка. Оно не открывалось, но когда я погуглила скриншот то браузер выдал: «Родительский контроль.».

Я чуть не засмеялась вслух. Она думала, что я не замечу? Или что я настолько глупа, что не смогу обойти?

Мать считала меня тупой. Всегда считала. Потому что я не блистала в школе, не выигрывала олимпиады, не ходила на курсы китайского. Я была «середнячком» — не позор, но и не гордость.

Она не знала, что я умею читать код, менять настройки и находить туториалы на ютубе. Научилась сама, когда мне было тринадцать, чтобы смотреть фильмы с пометкой «18+» без её пароля.