Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 8)

Я скинула кроссовки и пошла на кухню — хотелось пить. И замерла на пороге.

Вадим сидел за столом. Перед ним стояла чашка с чаем — тёмным, почти чёрным. Янтарная жидкость, но не алкоголь, нет — он давно «завязал», как говорил матери. Я не верила, но проверять не хотела. Его пальцы обхватывали фарфор, костяшки побелели, будто он сжимал не чашку, а чью-то шею.

Он посмотрел на меня. Сначала взгляд скользнул по ногам — по джинсам, потом поднялся выше, задержался на моей груди, на шее. И только потом — на лице. На синих волосах.

— Красиво, — сказал он. Голос был вязким, как старая патока. — Совсем как твоя мать в молодости.

Я не ответила. Прошла к холодильнику, открыла дверцу. Внутри — пустота. Яблоко, полпачки масла и засохший сыр. Мать, видимо, забыла купить продукты перед командировкой. Вадим, как обычно, не вёл домашнее хозяйство.

— Даш, — он встал. Подошёл ближе, чем надо — так, что я почувствовала его дыхание на своей макушке. — Ты обижаешься на меня? За что?

— Ни за что, — ответила я, не поворачиваясь. — Просто устала.

Он протянул руку и погладил меня по голове. Пальцы были сухими, горячими, с заусенцами. Он провёл по синим волосам сверху вниз, коснувшись щеки. Слишком нежно. Слишком долго.

Внутри меня всё сжалось. Не страх — отвращение. Чистое, холодное, как лёд под ногами зимой.

Я резко отшатнулась, хлопнула дверцей холодильника.

— Не трогай меня, — сказала я. Голос не дрожал. Это было главным.

Вадим усмехнулся. Его глаза — светлые, почти прозрачные — смотрели на меня как на игрушку.

— Я тебя не трогаю, — сказал он. — Я по-отечески. Ты же моя дочь теперь.

— Нет, — ответила я. — Ты мне никто.

Я вышла из кухни, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В коридоре чуть не столкнулась с тётей Любой — она выходила из ванной с ведром и шваброй. Увидела моё лицо, вздохнула, перекрестилась на икону.

— Баловница, — прошептала она. — Не гневи Господа.

Я не ответила. Заперлась в своей комнате, прислонилась спиной к двери и долго стояла, зажмурившись.

Потом села за ноутбук. Пальцы дрожали, но я заставила себя печатать ровно, без ошибок.

«Вадим — отвратителен. Мама не видит, как он смотрит на меня. Или делает вид. Пункт 2: я узнаю, куда он прячет деньги. И когда-нибудь свалю отсюда навсегда».

Я сохранила заметку. Потом открыла мессенджер и нашла диалог с Марком. Последние сообщения — его: «Спокойной ночи», моё: «Угу». Я набрала новое:

«Можно я завтра приду к тебе готовить рамен?»

Ответ пришёл через тридцать секунд.

«Тесто в холодильнике. Приходи в четыре».

Я смотрела на экран и вдруг почувствовала, как что-то оттаивает внутри. Медленно, по миллиметру. Уголки губ поползли вверх. Я улыбнулась — впервые за этот долгий, тоскливый вечер.

Потом легла в постель, укрылась одеялом с ног до головы и долго смотрела в потолок. Розовые стены давили. Белое кружево балдахина шелестело от сквозняка — тётя Люба проветривала кухню перед сном.

— Четыре часа, — прошептала я. — Рамен.

Я впервые улыбнулась, лёжа в постели.

***

Вадим допил чай. Горький, перестоявший. Он сидел на кухне один, смотрел в окно на чужой двор и думал о девочке с синими волосами.

Она стала другой. Не той послушной Дашей, которая ещё год назад улыбалась ему на семейных ужинах и благодарила за подарки. Теперь в её глазах горело что-то опасное. Не ненависть — вызов. Она не боялась его. И это бесило.

— Взрослеешь, — сказал он в пустоту. — Скоро совсем взрослая станешь.

Он вспомнил, как погладил её по голове. Волосы были мягкими, чуть влажными после душа. Пахло чем-то фруктовым — шампунь из супермаркета, дешёвка. Жена покупала дочери дорогую косметику, но Даша, кажется, пользовалась чем попало.

Вадим убрал чашку в мойку. Его руки — холёные, с дорогими часами — на мгновение замерли над раковиной. Потом он резко разжал пальцы, посуда звякнула о металл.

— Не трогай меня, — повторил он её слова. — Подумаешь, королева.

Он вышел из кухни, прошёл в спальню. Елены не было — она задержалась на работе. Вадим лёг на кровать, уставился в потолок. Мысли крутились вокруг одного: денег, которые он прятал от жены в сейфе на работе. Если она узнает про них? Она же не в курсе про бухгалтерию. Или в курсе?

Он усмехнулся своим страхам.

Но где-то глубоко, там, куда Вадим не любил заглядывать, жил холодный червячок тревоги.

Он закрыл глаза и постарался заснуть.

Не получилось.

Глава 6. Тайные встречи и мамины подозрения.

В четыре часа я стояла у двери Марка. В руках — пакет с овощами, которые купила по дороге. Мать оставила тысячу рублей на «проблемы», я потратила половину на лук, морковку и какой-то странный гриб, похожий на высохшую губку. Продавщица в магазине сказала: «Это шиитаке, дорогая. Для рамена». Я кивнула, хотя понятия не имела, что с ним делать.

Дверь открылась до того, как я постучала. Марк стоял на пороге в старой футболке — вся в белых разводах, будто его обсыпали мукой. И руки. Руки были по локоть в тесте. Липком, жёлтом, пахнущем яйцами и чем-то ещё.

— Опоздала на семь минут, — сказал он.

— Автобус не пришёл, — соврала я. На самом деле я ждала на лавочке у подъезда, потому что боялась прийти слишком рано. Казаться навязчивой.

— Проходи. Обувь сними — пол мыл вчера.

Я разулась. Носки были с дыркой на большом пальце. Я попыталась спрятать палец, но Марк уже отвернулся к своей «кухне» — двум конфоркам и грязной раковине, которую он, видимо, отскребал специально к моему приходу.

— Ты похож на пекаря-неудачника, — сказала я, разглядывая его перепачканную физиономию. На щеке тоже было тесто.

Он молча ткнул меня ложкой. Деревянной, длинной, которой обычно мешают суп. Ложка оставила белый след на моей синей кофте.

— А я похожа на жертву кулинарного преступления, — ответила я.

— Иди сюда. Будешь резать.

Мы встали рядом у импровизированного стола — ящика из-под инструментов, накрытого клеёнкой. Марк положил передо мной разделочную доску, вынул из ящика нож. Обычный, не кухонный — с виду канцелярский, но остро наточенный.

— Это чем резать? — удивилась я.

— Тем, что есть, — ответил он. — Лук сначала. Мелко. Не как в этих ваших инстаграмах — красиво, но несъедобно. А как в нормальной забегаловке. Быстро и грубо.

Он показал. Его большие пальцы сжимали луковицу, нож ходил ходуном, но кусочки падали ровные, одинаковые. Я попробовала повторить. Получилось крупно, неровно, один кусок улетел на пол.

— Ничего, — сказал Марк. — На первый раз сойдёт. Собака подберёт.

— У тебя нет собаки.

— Будет, — он ухмыльнулся. — Когда мотоцикл куплю.

Мы резали молча. Он — грибы, я — лук, который защипал глаза так, что слёзы текли ручьём. Марк заметил, фыркнул, протянул мне полотенце. Грязное, в кофейных пятнах. Я вытерла лицо. Стало не легче.

— Ты плачешь? — спросил он.

— Лук, — ответила я. — Я не плакса.

— Знаю, — сказал он. — Ты — дрель. Дрели не плачут.

Когда рамен был готов — бульон, лапша, овощи и тот самый странный гриб, который Марк порезал соломкой, — мы сели на пол. Тарелок у него было две, ровно. Обе керамические, с отбитыми краями. В одну он положил мне, в другую — себе.

Я попробовала. Бульон обжог язык, горло, внутренности. Я зашипела, замахала руками, будто это могло помочь.

— Тьфу ты, — выдохнула я. — Горячо.

Марк вытянул ложку через стол, осторожно подул на мою порцию. Его губы были близко — слишком близко. Я видела трещинку на нижней губе. Сердце сделало кульбит и остановилось на секунду.