Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 7)

— Слушай, — сказал Марк после паузы. — А можно я отработаю смену и завтра отгул? Мне нужно одно дело днём сделать.

— Какое?

— Мотоцикл посмотреть. Нашёл один, дёшево. Надо до восьми утра успеть, потом продавец уезжает.

— Бери, — Гена махнул рукой. — Только кофейню до закрытия не кидай. У нас и так клиентов мало.

— Не кину.

Марк вернулся к работе. Он решил, что если купит мотоцикл, то сможет возить эту девчонку по городу. Просто так. Без намёков. Чтобы она почувствовала ветер и забыла про клубничный лимонад.

Он не знал, почему думает о ней. Может, потому что она была живая — по-настоящему, а не как те девицы, которые заходят в кофейню смотреть на его татуировки и заказывают самый дорогой кофе. Она злилась, боялась, плакала, а потом вытирала слёзы и говорила «ничего».

— Ладно, — сказал Марк сам себе. — Посмотрим.

Он налил себе американо в ту самую отбитую чашку и выпил залпом, обжигая горло. Вкус горечи нравился ему больше всего. Потому что горечь была честной. В отличие от сладкой клубники.

Глава 5. Первое свидание без поцелуев.

Через неделю после того, как я вернулась домой, Марк написал. Просто: «Приходи в «Чердак» завтра в шесть. Погуляем». Никаких смайликов, никаких «как ты?». Стиль у него был как у телеграммы: коротко, по делу, без лишних эмоций. Я перечитала сообщение раз десять, прежде чем ответить: «Хорошо».

Волосы к тому времени выцвели до мерзкого болотно-жёлтого оттенка — не то зелёные, не то седые, не то больные. Я купила в том же переходе у того же прыщавого продавца синюю краску. Он узнал меня, улыбнулся щербатым ртом и сказал: «Экспериментируешь?» Я ответила: «Живу».

Синий получился ярче, чем я ожидала. Не небесный — такой, знаете, кислотный, как леденец для горла. Волосы стали похожи на электрический разряд. Мать, которая наконец вернулась из командировки, увидела, схватилась за сердце и ушла в спальню, не сказав ни слова. Тётя Люба охнула, перекрестилась на икону в прихожей и прошептала: «Господи, спаси и сохрани».

Я надела джинсы без дырок (чистые, выглаженные — мать бы одобрила, если бы видела) и тот самый серый свитер, который Марк оставил мне. Он был велик, пах кофе и почему-то корицей. Я вышла из дома за час до встречи, потому что не хотела ждать — хотела идти, лететь, бежать. Сама не понимала, куда и зачем.

Мы встретились у выхода из метро. Марк стоял с двумя бутылками лимонада в руках — обычного, магазинного, с этикеткой в виде лимона. Он протянул одну мне.

— Компенсация за испорченный клубничный, — сказал он. — Этот хотя бы без добавок.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я его сам делаю. Взял в «Чердаке». Гена разрешил.

Мы пошли в парк. Тот самый, недалеко от набережной, где обычно гуляют мамочки с колясками и пенсионеры с хлебом для уток. Я не была там лет пять — с тех пор как мать перестала выгуливать меня по выходным. Набережная оказалась узкой, с облупившимися скамейками и видом на грязную реку. Обычное место. Но для меня — целый новый мир.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, когда мы уселись на парапет. Лимонад был холодным, кислым, с пузырьками, которые щекотали нёбо.

— Что именно? — Марк смотрел на воду.

— Что угодно. Ты мне ничего о себе не рассказывал. Только про мотоцикл и про то, что родители умерли.

Он помолчал. Я уже решила, что ответа не будет, и начала разглядывать утку, которая что-то вылавливала из тины.

— В восемнадцать лет я украл собаку, — сказал он вдруг.

— Что?

— Собаку. Из живодёрни. Местной, на окраине. Там мужик держал животных в клетках, продавал на мясо. Я узнал от одного знакомого — он там работал сторожем, уволился, потом рассказал. Я пришёл ночью, перерезал замок и выпустил всех. Но одна собака не хотела уходить. Маленькая, кривая на одну лапу, в лишаях. Она села у моих ног и не двигалась. Пришлось взять с собой.

— И что с ней?

— Живёт у моего знакомого. Того самого, который рассказал о собаках. Он её выходил, теперь она толстая и наглая. Спит на диване и требует сосиски по утрам.

Я засмеялась. Нет, не хихикнула вежливо, как меня учила мать. Я захохотала — громко, взахлёб, откинув голову назад так, что синие волосы упали на спину. Прохожие оборачивались: одна тётя с коляской аж притормозила, видимо, решила, что меня душат. Утка испугалась и уплыла.

— Ты чего? — Марк смотрел на меня с недоумением.

— Не знаю, — сквозь смех ответила я. — Просто... ты украл собаку. Ты украл собаку, Марк. Это же гениально!

— Ничего гениального. Обычное хулиганство.

— Для тебя — обычное. А для меня — подвиг.

Он покачал головой, но уголки его губ дрогнули. Не улыбка — так, намёк на улыбку. Я решила считать это победой.

— Мама бы сказала, — выдохнула я, всё ещё улыбаясь, — что я веду себя как плебейка.

— А мне нравится, — ответил Марк. — Твой смех — как дрель. Громкая, противная, но работу свою делает.

— Ты называешь мой смех противным?

— Работающим, — поправил он. — От него стены трясутся. Это хорошо. Значит, ты живая.

Мы замолчали. Я допила лимонад. Солнце садилось за трубы какой-то фабрики, и небо стало лиловым. На реке зажглись редкие фонари — тусклые, жёлтые, как зажигалки для сигарет.

— Замёрзла, — сказала я. Правда, не сильно, но пальцы на руках побелели.

Марк молча стянул через голову свою толстовку — серую, такую же, какую я уже носила, но без дыры на локте. Надел мне поверх свитера. Толстовка была тёплой, с чужой температурой. Она пахла им — кофе, стиральный порошок и что-то ещё, что я не могла описать.

— Спасибо, — сказала я.

— Не облей. Мне потом стирать.

Мы сидели на парапете, пока совсем не стемнело. Он не пытался меня поцеловать. Даже руку на плечо не положил. Просто сидел рядом и молчал. И этого было больше, чем всех поцелуев, которых я ждала от кого-то другого.

***

Дома я закрылась в ванной и долго смотрела на ту старую толстовку. Потом — это было глупо — прижала её к лицу и вдохнула. Кофе, порошок, корицы. И ещё что-то. Я не знала, как называется этот запах. Потом я поняла — запах спокойствия.

Я трогала ткань. Мягкую, потрёпанную, с вытянутыми манжетами. Обычная толстовка, каких тысячи. Но для меня она стала важнее всех платьев, которые мать покупала к праздникам.

Я села на край ванны, всё ещё сжимая рукав, и вдруг осознала одну страшную вещь.

Я влюблялась.

Не в того парня с двадцатитысячными кроссовками. Не в героя из дешёвого романа. А в мрачного баристу с драконом на шее, который назвал мой смех «дрелью» и отдал свою толстовку, чтобы я не замёрзла.

И это пугало меня сильнее, чем снотворное в клубничном коктейле.

***

Елена стояла у двери в ванную и слушала. Даша зашла туда полчаса назад и не выходила. Было тихо. Ни воды, ни фена, ни обычного шуршания косметичкой.

— Даша, — негромко позвала Елена. — Ты там в порядке?

— Да, — ответили из-за двери. Голос был странным — не раздражённым, не злым, а каким-то... притихшим.

Елена хотела спросить про волосы — синий, это уже слишком, даже для подросткового бунта. Хотела сказать про свитер, который Даша принесла с прогулки — чужой, мужской, с вытянутыми манжетами. Хотела прочитать лекцию о том, что «девочки из хороших семей не шляются по вечерам неизвестно где».

Но слова застряли в горле.

Потому что она вспомнила, как сама в семнадцать лет возвращалась с прогулок с чужими свитерами. Как прятала их от своей матери. Как сжимала в руках ткань и чувствовала нечто похожее на то, что, наверное, сейчас чувствовала Даша.

Елена опустила руку, не постучав.

— Завтра буду поздно, — сказала она в дверь. — Не жди.

Она ушла в спальню. Вадим уже спал — или притворялся. Елена легла рядом, закрыла глаза и долго лежала без сна, вспоминая цвет чужих свитеров из своей юности. И то, как её собственная мать — царство ей небесное — говорила: «Ты ведёшь себя как плебейка».

Яблоко от яблони, подумала Елена. И заплакала в подушку, чтобы не разбудить мужа.

***

В один из вечеров я вернулась домой поздно. Не потому, что гуляла с Марком — он был на смене, а я не хотела сидеть одна в его пустой студии. Просто бродила по городу, разглядывая витрины и придумывая, как буду жить, когда свалю отсюда навсегда.

Ключ в замке повернулся с противным скрипом. В прихожей пахло чем-то приторным — то ли освежителем, то ли духами матери. Обычно этот запах меня успокаивал. Но не сегодня.