Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 6)

На третий день ночью началась гроза.

Я боялась гроз с детства — с тех пор, как в восемь лет молния ударила в дерево рядом с дачей, и оно загорелось, а мама сказала: «Не ной, это просто природа». Я не ныла. Я боялась молча, поджимая губы, стараясь не показывать.

Но здесь, в бетонной коробке на окраине, где окна дребезжали от каждого раската, я не выдержала. Когда гром грохнул так сильно, что с подоконника упал засохший кактус, я взвизгнула. Сама от себя не ожидала.

Марк не спал — сидел на кухне, пил чай из единственной кружки. Услышал мой взвизг, обернулся.

— Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Гроза. Не люблю.

Он поставил кружку, подошёл. Сел на пол рядом — не слишком близко, не слишком далеко. Протянул мне вторую кружку — пластиковую, одноразовую, которую он где-то раздобыл специально для меня.

— Пей, — сказал. — Чай с ромашкой. Успокаивает.

— Откуда у тебя ромашка?

— Гена дал. Сказал, бабья заварка, но мне всё равно.

Я пила ромашковый чай. Гром утихал. Марк не обнимал, не говорил «всё будет хорошо». Он просто сидел рядом и молчал. Этого оказалось достаточно.

Впервые в жизни рядом с кем-то я чувствовала себя не «проектом для инстаграма», не «дочерью Елены», не «девушкой с зелёными волосами, которая хочет разрушить репутацию семьи». Я была просто человеком. У которого болит голова. И который пугается грома.

И это было странное, пугающее, но такое тёплое чувство.

Я не знала, как оно называется. Потом, намного позже, я пойму, что это было. Доверие.

А пока я просто допила ромашковый чай, укуталась в плед и заснула под последние раскаты грома. Марк сидел рядом, смотрел в стену и не шевелился, чтобы не разбудить.

***

Елена сидела на кухне и смотрела на телефон. Даша не брала трубку третий день. Сначала Елена злилась — ну, подростковый бунт, пройдёт. Потом начала беспокоиться. Потом позвонила Кате, той самой, подружке, с которой Даша не общалась. Катя ответила холодно: «Я не знаю, где ваша дочь. Мы не дружим».

Вадим вчера сказал: «Перебесится, вернётся. Твоя дочь — твои проблемы». Елена тогда промолчала, но ночью не спала.

Она листала фотографии в телефоне. Даша в пять лет — с огромным бантом, на дне рождения. Даша в семь — с первым сентября, букетом гладиолусов. Даша в двенадцать — в новой школе, сжавшаяся за партой, без улыбки. А дальше фотографий почти не было. Даша перестала фотографироваться.

— Что я сделала не так? — спросила Елена у пустого холодильника.

Холодильник молчал. Он был забит диетическими продуктами, потому что Елена следила за фигурой. Ничего вкусного. Ничего для дочери.

Она набрала номер снова. Гудки. Гудки. Голосовую почту.

— Даша, — сказала Елена. — Пожалуйста, позвони. Я не буду ругаться. Я… я просто хочу знать, что ты жива.

Она положила трубку и уставилась в окно. За окном шёл дождь. Елена подумала: «А я ведь даже не знаю, боится ли она грозы? Раньше боялась. А сейчас?»

Она не знала.

Это было самое страшное.

***

Я вернулась домой на четвёртый день. Марк отвёз меня на метро — молча, без лишних вопросов. На прощание сказал: «Если что — приходи. Я в "Чердаке" по вечерам». И ушёл, даже не оглянувшись. Я стояла у турникетов, сжимая в кармане ключи от квартиры, и чувствовала себя так, будто только что выиграла войну, но ещё не поняла, какой ценой.

Квартира встретила меня тишиной. Мама ещё не вернулась из командировки. Отчима, слава чему-то там, не было — наверное, снова в баре. Домработница тётя Люба, увидев мои зелёные волосы и чужой свитер, охнула, покачала головой и ушла на кухню мыть посуду.

Я заперлась в своей розовой спальне.

С порога меня накрыл запах лаванды — мать поставила новый ароматизатор. Белые кружева на подушках выглядели насмешкой. Розовые стены давили, как крышка гроба. Я села за ноутбук, открыла «Заметки» и долго смотрела на пустой лист.

Мои пальцы — они ещё помнили, как дрожали той ночью — замерли над клавиатурой. Потом я начала печатать.

Я не думала о словах. Они лились сами, как вода из прорванной трубы. Я писала про клубничный лимонад, про горьковатое послевкусие, про горячие пальцы Кирилла на моей талии. Про то, как мир поплыл и края предметов раздвоились. Про жёлтую трещину на потолке, похожую на карту Амазонки. Про звук расстёгиваемой ширинки — этот звук я запомнила на всю жизнь, даже если хотела забыть.

Я писала про татуированную руку, которая схватила Кирилла за шиворот. Про то, как меня вынесли на руках, как вырвало на бетонный пол, про серый свитер с дырой на локте и про чай из пластиковой кружки.

Я писала три часа. Когда закончила — пальцы болели, глаза щипало, но внутри стало легче. Как будто я выплюнула яд, который копился годами.

Потом я перечитала написанное и поняла: это уже не план мести. Это нечто другое. Это — правда. Моя правда. Та, которую нельзя вставить в инстаграм с хештегом «идеальная семья».

Я пролистала дневник назад. Первые записи были злыми, корявыми, подростковыми: «Мама дура», «Ненавижу эту розовую комнату», «Сегодня накрашусь как шлюха». А теперь... теперь я писала стихи. Нет, не рифмованные строчки про любовь и розы. Другие. Злые, рваные, как битое стекло.

Одна запись получилась случайно, когда я не могла заснуть:

*«Я — девочка в розовом склепе,*

*Мать поправляет шпильки,*

*Отчим смотрит в вырез,*

*Я улыбаюсь в ответ.*

*Сегодня я выпила клубничную смерть,*

*А он расстёгивал юбку.*

*Спасибо, дракон из кофейни,*

*Ты вытащил меня из пасти.*

*Теперь я буду плевать на всех.*

Я перечитала и ужаснулась. Это было слишком честно. Слишком откровенно. Если бы кто-то нашёл эти заметки, меня бы отправили к психологу. Или в психушку.

Но я не стала удалять.

Я сделала новый заголовок для дневника. «Взрывоопасно». Потому что этот файл — если я когда-нибудь его опубликую или покажу маме в самый подходящий момент — разнесёт к чёртовой матери всю нашу идеальную картинку. И плевать, что потом.

Я нарисовала — прямо мышкой, в примитивном редакторе, который не закрыла пять лет назад. Кривого дракона с одной лапой и огромными глазами. Подписала: «Марк — страж подземелий». Получилось смешно и страшно одновременно.

Потом я открыла новую заметку и написала то, что думала на самом деле:

«Марк — не отброс. Марк — единственный, кто не хотел меня трахнуть. Зато я хочу научиться быть, как он. Свободной и плевавший на всех».

Сохранила. Закрыла ноутбук. Легла на розовое покрывало в чужом свитере, пахнущем кофе и стиральным порошком, и уставилась в потолок. В моём потолке не было трещины. Он был идеально белым, как и всё в этой комнате. Но я видела другую трещину — ту, на карте Амазонки. И знала, что отныне никогда не буду спать спокойно.

* * *

Марк стоял за стойкой «Чердака» и протирал чашку. Та самая, с которой начиналась их история. Дешёвое керамическое корыто с отбитой ручкой. Он вертел её в руках и думал о девчонке с зелёными волосами.

— Марк, ты в облаках? — спросил Гена, появляясь из подсобки. — Там посетительница ждёт уже пять минут.

— А, — Марк очнулся. — Извините.

Он поставил чашку на место и принял заказ. Американо, без сахара. Руки делали всё автоматически — молол зёрна, ждал нужную температуру, лил тонкой струйкой. Мысли были в другом месте.

Он вспомнил, как девчонка — Даша — тряслась от страха во время грозы. Как пила ромашковый чай из пластикового стакана и не жаловалась на вкус. Как не спрашивала про синяк под его глазом — просто не спрашивала, и это было главным.

— Что это с тобой? — Гена присел на табурет. — Ты какой-то задумчивый сегодня.

— Да так, — буркнул Марк. — Одна знакомая. Проблемы.

— Поможешь?

— Уже помог. Дальше сама.

Гена покивал, не вдаваясь в подробности. Он был из тех хозяев, которые лезут в душу только по приглашению. За это Марк его ценил.