Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 5)

Я рыдала. Гадко, с хлюпаньем, с судорожными вздохами. Мне было стыдно, но остановиться я не могла. Каждая попытка взять себя в руки оборачивалась новым всхлипом.

Бариста не двинулся с места. Он не обнял меня, не погладил по голове, не сказал «тише-тише, всё будет хорошо». Он просто сидел на полу и смотрел в свой телефон. Но через минуту я почувствовала, как что-то мягкое упало на мои плечи. Плед. Старый, в катышках, пахнущий стиральным порошком и чем-то ещё — может быть, кофе. Он накрыл меня, даже не вставая.

— Звони маме, — сказал он. Голос был ровным, без жалости. — Я не враг. И имя моё — Марк.

***

Марк сидел на полу и делал вид, что проверяет почту. На самом деле он уже пятый раз открывал и закрывал один и тот же старый чат с Геной. Ему не нужно было читать сообщения. Ему нужно было не смотреть на зелёную девчонку, которая рыдала на его продавленном диване.

Он не умел утешать. Этому не научишься, если в детстве вместо обнимашек получал ремнём. Если мать уходила в запой и забывала, как тебя зовут. Если бабушка, которая пыталась заменить обеих, умерла, когда ему было шестнадцать, а он даже не успел попрощаться — был в приюте, куда его определили «на время».

Марк не умел утешать. Но он умел молчать. И иногда этого было достаточно.

Он покосился на диван. Девчонка тряслась под пледом, как замерзший воробей. Лицо красное, зелёные волосы слиплись от слёз. Она выглядела на четырнадцать, а не на семнадцать. Испуганный подросток, а не та наглая «плохая девочка», которая вылила кофе на его стойку.

— Гадость, — повторил он про себя. Мерзость. Он знал, что ей подмешали. В приюте одного парня так накачали на дне рождения — он потом неделю не приходил в себя, а когда пришёл, не мог вспомнить, как его зовут.

Марк тогда ничего не сделал. Потому что был маленьким и трусливым. Теперь он вырос. И когда увидел эту девочку — безвольную, с закрытыми глазами, а над ней эту улыбающуюся морду в двадцатитысячных кроссовках... он не думал. Рука схватила парня за шиоворот сама.

— Хорошо, что не ударил, — подумал Марк. — Скандалов мне только не хватало.

Девчонка всё ещё плакала. Он взял бутылку воды, поднял с пола (сама не допёрла, дурында) и протянул снова.

— Пей, — повторил он. — Слёзы воду вытягивают. Обезводишься — хуже будет.

Она послушно глотнула. Поперхнулась. Кашлянула. Марк отвернулся к стене, на которой висело единственное украшение — старый репродуктор, оставшийся от прошлых жильцов. Он не работал. Но создавал иллюзию, что здесь живёт человек, а не зверь.

— Даша, — сказала она вдруг. — Меня зовут Даша.

— Я помню, — ответил он. И добавил, не оборачиваясь: — Ты единственная, кто вылил на меня кофе. Таких не забывают.

Она не засмеялась. И правильно. Не время.

Марк наконец убрал телефон в карман. Встал, прошёл к «кухне» — двум конфоркам и раковине без горячей воды. Налил в единственную чашку (чистую, он мыл её перед сном) кипятка из электрического чайника, бросил пакетик дешёвого чая.

— На, — сказал он, протягивая чашку. — Не кофе. Но согреешься.

Даша взяла. Пальцы у неё всё ещё дрожали. Чай расплескался на блюдце, но она не заметила.

— Ты... — начала она снова. — Почему ты мне помог? Ты меня не знаешь. Я тебе кофе на стойку вылила.

Марк сел обратно на пол. Помолчал.

— Потому что однажды никто не помог мне, — сказал он. — А надо было.

Она посмотрела на него. В её глазах — слёзы, страх, недоверие. Но ещё что-то. Слабая, крохотная искра. Благодарность? Или надежда?

Марк не стал разбираться. Он достал телефон, снова открыл почту.

— Звони маме, — повторил он. — Серьёзно. Я не кусаюсь.

Даша вытерла слёзы рукавом его свитера. Посмотрела на экран своего телефона — трюк, он остался в кармане её джинсов. Вздохнула. И начала набирать номер.

Марк отвернулся к стене. Мешать не хотелось. Он не был хорошим человеком. Он просто был тем, кто однажды не смог пройти мимо.

— И имя моё — Марк, — повторил он в пустоту.

Глава 4. Побег из скорлупы.

Я не позвонила маме.

Телефон лежал на коленях, экран горел призывом «Мама (домашний)». Палец завис над зелёной кнопкой. Я смотрела на цифры и слышала её голос заранее. Она сказала бы: «Ты сама виновата, надела юбку, пошла на вечеринку». Или: «Что люди подумают? Опозорила всю семью». Или самое любимое: «Я же тебя предупреждала».

Я убрала телефон в карман джинсов, которые Марк постирал и высушил на батарее за ночь. Огромный серый свитер всё ещё был на мне — свой я не помнила. Кажется, Кирилл куда-то его задевал. Или не Кирилл. Или не куда-то.

— Не будешь звонить? — спросил Марк. Он стоял у «кухни» и резал хлеб. Ломтики получались неровные, толстые — как у человека, который привык есть в одиночестве и не заморачивается эстетикой.

— Нет, — ответила я.

— Подумай. У тебя три дня — через три дня родители могут заявить о пропаже. Потом будут проблемы. У меня в том числе.

— Ты боишься проблем?

Он покосился на меня. Серые глаза — усталые, с мешками под ними. Недосып сидел на его лице как старый знакомый.

— Не боюсь. Но не люблю, когда меня трогают без спросу. Скажут — похититель, совратитель. А мне ещё на мотоцикл копить.

Марк положил хлеб на тарелку — одну на двоих, потому что второй у него не было, — намазал маслом, пододвинул ко мне. Масло было дешёвым, как в советском детстве, которое я не застала, но наслышана от бабушки.

— Ешь, — сказал он. — Голодная — злая. А злая ты мне не нужна.

Я взяла хлеб. Он оказался неожиданно вкусным. Может, потому, что я не ела почти сутки. А может, потому, что за столом напротив сидел человек, который не требовал от меня быть идеальной.

Я осталась у Марка на три дня.

Он работал в ночную смену в «Чердаке» — с восьми вечера до пяти утра. Я не знала, что кофейни работают ночью. Оказывается, некоторые работают. Для тех, кому не спится, или тех, кому некуда идти.

Марк уходил, оставляя мне ключ под ковриком (коврик был старый, дырявый, крашеный когда-то в красный). Запираться изнутри он не просил — в этом районе, по его словам, грабили только тех, кто сам открывал дверь незнакомцам. Я запиралась на все замки и ещё подпирала стулом.

Днём он спал. Я изучала его квартиру. И я узнала, что ему двадцать два года. Старшне меня на четыре года.

А своя квартира уже была — если это слово вообще применимо к бетонной коробке с одним окном. Студия на окраине, где обои помнили перестройку, а линолеум — советские очереди за колбасой. Стены голые, бетонные. Только в прихожей висело зеркало в трещине, а на кухне — календарь за позапрошлый год с котиком. На подоконнике стояла единственная живая вещь: засохший кактус. Марк, увидев, что я на него смотрю, буркнул: «Мне подарили, я забыл полить. Он уже почти два года такой. Но не гниёт — значит, живёт».

Старый диван, на котором я спала, пах гарью и кофе. Пол был холодный, даже через носки. Я ходила по квартире и чувствовала себя пришельцем с другой планеты. Но странным образом — здесь было спокойно. Никто не кричал из другой комнаты: «Не позорь фамилию!» Никто не требовал надеть что-то приличное. Никто не смотрел на меня как на проект, который надо доработать до идеала.

Марк возвращался под утро, уставший, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Он всегда приносил еду: кофе в термокружке (чёрный, горький, без молока, но я пила — потому что горячий), какую-то выпечку из кофейни — черствевшие круассаны или маффины, которые не продали. Он молча ставил всё на «стол» (ящик из-под инструментов, накрытый клеёнкой), уходил в душ, потом падал на диван и засыпал мгновенно.

В один из дней я спросила:

— А где твои родители?

Он лежал на диване, укрывшись пледом. Я сидела на полу, потому что больше сесть было некуда.

— Умерли, — ответил он. Просто, без надрыва.

— А кто… ну… где ты жил?

— В приюте. Потом в общежитии. Потом здесь. Всё.

Я не стала спрашивать подробнее. По тону поняла — не время.

Он помолчал, потом добавил:

— Кофейня — подработка. Основное — я на стройке. Днём. Но сейчас затишье, объект заморозили. Вот и кручусь.

— А мечта?

Он удивился. Посмотрел на меня как на ненормальную. Потом усмехнулся — впервые за три дня.

— Мотоцикл. Старый, японский. Нашёл на авито, уже год коплю. Ещё немного — и мой.

— Почему мотоцикл?

— Потому что он не спрашивает, кто твои родители и почему у тебя синяк под глазом, — Марк отвернулся к стене. — Спокойной ночи.

Я не стала уточнять, откуда у него синяк.

***