Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 4)

Лестница на второй этаж оказалась узкой и крутой. Я споткнулась, повисла на его руке. Он не дал мне упасть — наоборот, прижал сильнее. Слишком сильнее. Пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

Мы вошли в маленькую комнату. Диван — старый, продавленный, в пятнах. Занавески на окне задёрганы, даже отсюда видно, что они не стирались годами. Пахло пылью и чем-то сладким, приторным — освежителем, которым пытались замаскировать вонь.

— Приляг, — голос Кирилла стал ниже. Он толкнул меня на диван, и я упала, даже не успев выставить руки. Взгляд упёрся в потолок — там трещина, похожая на карту реки Амазонки. Я смотрела на эту трещину и пыталась вспомнить, как меня зовут.

— Даша, — прошептала я. — Меня зовут Даша.

— Отлично, Даша, — Кирилл сел рядом. Я почувствовала, как его рука скользнула по моему бедру, подобралась к краю юбки. — Расслабься. Тебе понравится.

Я захотела закричать. Внутри всё сжалось в комок ужаса, но мышцы отказали. Я лежала как тряпичная кукла, глядя на трещину, и понимала, что происходит что-то очень неправильное, очень страшное. Но не могла пошевелить даже пальцем.

Его пальцы расстегнули пуговицу на юбке. Я услышала звук молнии — громкий, как выстрел. Хотела заплакать, но слёзы не шли. Хотела закричать «нет» — язык стал деревяшкой.

И вдруг — ничего.

Пустота.

Чёрная яма, в которую я провалилась без дна.

* * *

Марк шёл по коридору второго этажа, потому что услышал шум. Он вообще не должен был здесь быть. Гена, хозяин «Чердака», попросил его вечером заехать в лофт к какому-то приятелю — забрать старую кофемолку. Марк не любил такие места: грязные, душные, пахнет потом и дешёвой синтетикой. Но Гена сказал «надо», Марк ответил «хорошо».

Дверь в кладовку была приоткрыта. Он заглянул из вежливости — вдруг кому нужна помощь. И увидел зелёные волосы, разметавшиеся по грязной подушке. Узнал сразу. Та самая девочка из кофейни. С маминой карточкой и перекошенной обидой.

Парень в белой футболке склонился над ней. Его руки шарили по её юбке, уже расстёгнутой. Глаза у парня были мутные, но не от дурмана — от предвкушения. Он не заметил Марка.

— Эй, — сказал Марк. Голос вышел спокойным, но внутри всё сжалось в кулак.

Парень обернулся, и его лицо сначала вытянулось от испуга, потом расплылось в наглой ухмылке.

— Слышь, братан, иди отсюда. У нас приват.

— Я не братан тебе, — Марк шагнул вперёд. — Руки убрал.

— С какой стати? Она сама хотела.

Марк посмотрел на девочку. Она не двигалась, глаза закрыты, дыхание поверхностное. Лицо белое, губы синие. Не «сама хотела». «Сама» в таком состоянии могут хотеть только умереть.

— Я сказал — убрал, — повторил Марк.

Парень встал, распрямил плечи. Он был выше Марка на полголовы и шире в плечах. Но в его глазах Марк не увидел ничего, кроме пустоты.

— Ты кто вообще такой? Хозяин этих стен?

— Нет. Тот, кто вызовет полицию, если ты сейчас же не уйдёшь.

Парень усмехнулся, щёлкнул языком, но руки убрал. Сделал шаг назад, потом ещё один. В дверях обернулся.

— Ладно, братан. Забирай себе. Там таких полно.

И вышел. Его шаги застучали по лестнице вниз, смешались с музыкой и чужими голосами.

Марк опустился на корточки рядом с диваном. Девочка не приходила в себя. Пульс на шее был — слабый, но был. Дышала. Он тряхнул её за плечо — ноль реакции. Взглянул на пятна на диване, на расстёгнутую юбку, на её безвольное лицо.

— Эй, зелёная, — сказал он тихо. — Ты где?

Молчание.

Марк закрыл молнию на юбке, застегнул пуговицу. Снял свою толстовку — старую, серую, с дырой на локте — и натянул на неё поверх платья. Потом подхватил на руки. Она оказалась лёгкой, как пустая коробка. Голова свесилась, зелёные пряди коснулись его лица.

Он вынес её через чёрный ход, чтобы никто не видел. Во дворе нашёл старый продавленный диван, стоящий у мусорных баков — какой-то сердобольный жилец выставил, надеясь, что заберут. Марк уложил её туда, накрыл своей курткой, сел рядом. Достал телефон, набрал Гену.

— Слушай, я кофемолку заберу завтра. У меня тут... ситуация.

— Что случилось? — Гена забеспокоился.

— Ничего. Потом расскажу.

Он повесил трубку и посмотрел на девочку. Она пошевелилась во сне, сжалась в комок. Губы дрожали, будто ей снилось что-то страшное. Марк знал этот сон. Он сам просыпался с ним много лет.

— Ну, зелёная, — сказал он. — Допилась ты до добра.

Она не ответила. Только тихо всхлипнула.

* * *

Я очнулась от того, что кто-то трогал мою голову. Не больно — осторожно, как будто проверял, живая ли. Веки были тяжёлыми, клейкими. Я с трудом разлепила их.

Надо мной был потолок. Не тот, с трещиной, похожей на Амазонку. Другой — бетонный с пятнами сырости. Я лежала на чём-то продавленном и пахнущем плесенью. На мне был чужой свитер — серый, большой, с дырой на локте.

Рядом, на корточках, сидел тот самый бариста. Дракон на шее выглядывал из выреза футболки, татуированные руки лежали на коленях. Синяк под глазом стал фиолетовее, чем в прошлый раз.

— Где я? — попыталсь спросить.

Но из горла вырвался только хрип.

— Не спеши, — сказал он. — Тебя накачали. Я нашёл тебя наверху.

Слова падали в мою голову как камни в колодец. Я не сразу поняла их смысл. А когда поняла — внутри всё оборвалось. Я попыталась приподняться, но мир качнулся, и меня вырвало — прямо на бетонный пол, рядом с диваном.

Бариста не отвернулся. Протянул мне какую-то тряпку — кажется, свой носовой платок.

— Вытрись. Я отвезу тебя домой. Скажи адрес.

Я смотрела на его татуированного дракона, на синяк под глазом, на серые, равнодушные вроде бы глаза. И вдруг поняла, что это — единственное, что осталось между мной и пропастью, в которую я почти упала.

— Ты... — выдавила я. — Зачем?

Он пожал плечом.

— Не люблю таких, как он.

Я попыталась сесть. Мир качнулся, и меня снова вырвало — уже желчью, потому что в желудке ничего не осталось. Рядом с диваном стояло пластиковое ведро, я не сразу заметила. Кто-то предусмотрительно поставил. Наверное, тот, кто жил здесь. Или тот, кто притащил меня сюда.

— Пей, — сказал голос.

Бутылка с водой прилетела мне в колени. Я не поймала — руки дрожали. Бутылка упала на пол, покатилась под диван.

— Чуствую себя отлично, — прохрипела я. Голос звучал как у лягушки, которую переехала газонокосилка.

Бариста из «Чердака». Тот самый, который назвал мои волосы неудачными и поставил передо мной американо.

Он смотрел в телефон, не поднимая головы. Палец беззвучно скользил по экрану, открывая и закрывая какие-то приложения. Он делал вид, что занят. Или правда был занят. Мне было всё равно.

— Где я? — снова спросила я. Губы пересохли, слова выходили с трудом.

— У меня дома, — ответил он. — На окраине. Это недалеко от того лофта. Я не мог везти тебя в больницу — у тебя нет документов, а у меня... не люблю больницы.

Я вспомнила. Нет, не всё. Обрывки: клубничный лимонад, горячие пальцы Кирилла на моей талии, его шепот «тебе просто нужно прилечь». Потом темнота. А потом — его руки, татуированные, хватающие кого-то за шиворот. Или мне это приснилось?

— Ты... — начала я.

— Тот парень, — перебил он, — добавил тебе в стакан что-то. Ты отключилась. Я вытащил тебя, когда он расстёгивал шининку.

Слова упали в тишину, как камни в бетонную стену. Я слышала их, но не понимала. Бутылка. Ширинка. Если бы он сказал мне это на французском, который я учила по маминым спискам, эффект был бы тот же. И всё же какой-то животный ужас поднялся изнутри, сжал горло, выдавил слёзы.

Я не плакала несколько лет. Не после того, как в пятом классе мать сказала, что «девочки из хороших семей не ревут на людях». Я научилась сжимать зубы, глотать ком, улыбаться в нужные моменты. Но сейчас зубы не держали. Ком разорвался, и слёзы потекли сами — по щекам, по подбородку, на свитер, который был мне велик на три размера.