Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 11)

Я села на его продавленный диван и неожиданно для себя разревелась. Не тихо, как раньше, стараясь скрыть. А в голос, как маленькая. Слёзы текли по щекам, застревали в уголках губ, падали на футболку. Я не вытирала. Мне было всё равно.

— Рассказывай, — сказал Марк. Он сел напротив, на пол, положив руки на колени.

— Вадим, — выдохнула я. — Отчим.

Я рассказала не всё. Я не могла рассказать всё. Слова застревали в горле, как рыбные кости. Я сказала про то, как он смотрит. Как сел на мою кровать. Как погладил по голове в прошлый раз. Как сказал «ты красивее матери».

Я не сказала про диктофон. И про то, что боюсь спать по ночам.

Марк слушал молча. Его лицо не менялось — серые глаза, сжатые губы, никаких эмоций. Но я видела его руки. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Костяшки побелели, потом покраснели, потом снова побелели.

— Я убью его, — сказал он.

Негромко. Спокойно. Как будто речь шла о том, чтобы вынести мусор.

— Что? — я подняла на него заплаканные глаза.

— Я убью его, — повторил Марк. — Руками.

Я вскочила. Не помню, как. Просто в один момент я сидела на диване, а в следующую — уже стояла посреди комнаты и кричала. Громко, так, что, наверное, соседи услышали бы, если бы не спали.

— Ты такой же, как все! — орала я. — Думаешь, что можешь решать мои проблемы кулаками! Ты кто, герой боевика? Придёшь к нему в офис и что? Застрелишь? У тебя даже оружия нет!

— Найду, — сказал он.

— Ты найдёшь тюрьму! Ты сядешь, Марк! И я останусь одна. С ним. Ты этого хочешь?

Он замолчал. Встал, прошёл к двери, вышел на лестничную клетку. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Он не курил — он просто дышал. Дышал холодным воздухом, потому что в бетонной коробке было душно.

Я собрала вещи. Свой рюкзак, в котором лежали тетрадки и запасная кофта. Свитер, который он дал мне в ту ночь — я так и не вернула. Положила всё в пакет, надела кроссовки. Я уйду. Вернусь домой. Запрусь в своей розовой комнате и больше никогда никому не расскажу про Вадима. Ни Марку, ни матери, ни подругам, которых у меня нет.

— Идиотка, — сказала я себе в пустоту.

Пакет порвался. Тетрадки рассыпались по полу. Я села на корточки, собрала их, подняла голову и увидела Марка. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках у него были две кружки — та самая керамика с отбитыми краями. Из кружек шёл пар.

Он ничего не сказал. Просто сел на пол. Рядом с дверью. На корточки и сел, поставив кружки на бетон.

Я тоже села. Мы сидели так минут десять. Я смотрела на его носки — дырявые, как и мои. Он смотрел на свои пальцы.

— Я боюсь, — сказала я шёпотом. — Не его. Я боюсь, что если ты вмешаешься, тебя заберут в тюрьму или что-то хуже. А я останусь одна. Понимаешь? Одна. Без тебя.

Он кивнул. Я не была уверена, что он действительно понял. Но он кивнул.

— Просто будь рядом, — попросила я. — Только рядом. Не геройствуй. Не убивай никого. Пожалуйста.

Марк протянул руку и осторожно погладил меня по голове. Как котёнка. Или как ту самую собаку, которую он украл из живодёрни. Пальцы были шершавыми, тёплыми, они запутались в моих синих волосах и замерли.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

Потом встал, подал мне руку, помог подняться. Забрал кружки. Одну поставил передо мной на ящик, вторую взял себе.

— Это что? — спросила я.

— Какао, — ответил Марк. — Гена сказал, что от стресса помогает. Сам не пробовал.

Я сделала глоток. Горячо, сладко, с какими-то комочками — разводил он его плохо. Но было вкусно. Потому что это сварил Марк.

Потом он взял свой телефон, положил на стол и ушёл мыть кружки. А я села писать дневник. Прямо на его диване, в его футболке, которую он дал мне вместо пижамы. Я написала одну строчку:

«Мы помирились. Он не извинялся словами. Просто сварил мне какао. Это лучше любых "прости"».

И сохранила.

* * *

Марк стоял у раковины и тёр кружку губкой. Посуда была уже чистой, но он продолжал тереть — по инерции, не замечая, что вода давно остыла.

— Идиот, — сказал он себе. — Мозгов нет, одни кулаки.

Он вспомнил, как девчонка кричала на него. Её лицо — красное, опухшее от слёз, с размазанной тушью. Она не боялась его. Она боялась за него. Это было хуже, чем если бы она просто испугалась и убежала.

— Я убью его, — повторил он про себя. Но уже не с той уверенностью. Он знал, что не убьёт. Потому что она попросила не вмешиваться. А он не умел отказывать тем, кому доверял.

А она доверяла ему. Он это чувствовал.

Марк выключил воду, вытер кружки полотенцем. Поставил их на место — на подоконник, рядом с засохшим кактусом. Вернулся в комнату. Девчонка спала на диване, свернувшись калачиком, поджав холодные ноги. Он накрыл её пледом, поправил подушку.

— Дрель, — прошептал он. — Спи.

Потом сел на пол, прислонился спиной к дивану и закрыл глаза. В квартире было тихо. Только шум с улицы — машины, шаги, чей-то смех. Нормальная жизнь. Которая когда-нибудь станет и его жизнью.

Он не знал, заслуживает ли он такой жизни. Но решать придётся не ему.

Глава 8. Кофейня как второй дом.

— Будешь работать со мной, — сказал Марк однажды вечером, когда я в сотый раз перебирала его скудную библиотеку — три детектива, старый журнал про мотоциклы и инструкцию к пылесосу на немецком.

— Кем? — не поняла я.

— Баристой. Гена разрешил. Сказал, что ты не тупее других, а синие волосы привлекают клиентов. Пенку научишься взбивать — будешь получать пятьсот рублей за смену. Плюс халявный кофе.

— Халявный кофе? — я притворилась, что раздумываю. — Это меняет дело.

Так я стала сотрудником «Чердака». Неофициальным, без записи в трудовой книжке, за наличку, которую Гена выдавал по вечерам из мятых купюр, собранных в жестяной банке из-под арахиса.

Марк учил меня всему: как молоть зёрна, чтобы не было комков. Как взбивать пенку — не как в инстаграмных видео, где молоко льётся идеальной розеткой, а как в нормальной кофейне: быстро, чтобы клиент не ждал. Как вытирать стойку — не просто тряпкой, а по кругу, от края к центру, чтобы не размазывать грязь. Я делала ошибки. Много. Ломала кофемашину (Гена потом починил, сказал: «Ничего, у меня таких дураков десять было, ты одиннадцатая»). Пролила молоко на пол, на себя, на Марка. Однажды случайно обварила себе руку кипятком — Марк молча схватил мою ладонь, сунул под холодную воду и держал три минуты, не отпуская.

— Будь осторожнее, дрель, — сказал он. — Твои руки мне ещё нужны.

— Для чего?

— Кофе варить. И писать свой дневник. И волосы красить в дурацкие цвета.

Гена оказался старым хиппи с седой бородой и серьгой в ухе. Когда-то он играл в группе, потом продавал пластинки, потом открыл кофейню. Он не носил обувь — ходил босиком даже зимой, уверяя, что «земля заряжает». Клиенты привыкли. Полиция — нет, но Гена откупался коробками растворимого кофе.

— Девочка, — сказал он мне в первый рабочий день, оглядывая мои синие волосы и дырявые джинсы. — Ты не похожа на тех, кто заходит ко мне за капучино. Ты похожа на тех, кто его варит. Оставайся.

Я осталась.

После школы я бежала в «Чердак» быстрее, чем домой. Там меня ждал Марк, грязные тряпки, мешки с зёрнами и вечные жалобы Гены на жизнь. Я работала по три-четыре часа, иногда до закрытия. Получала свои пятьсот рублей — не каждый день, но регулярно. Копила. Пока не поняла, что мамины карточки мне больше не нужны.

В один из дней я пошла в переход — к тому самому прыщавому парню, который продал мне зелёную краску. Теперь он торговал ещё и кожгалантереей. Я долго выбирала, перебрала десять браслетов, пока не нашла нужный. Чёрный, кожаный, с металлической пряжкой. Простой, без заклёпок. Я отдала почти все свои сбережения — пятьсот за смену, три смены — и спрятала браслет в карман.

В следующий раз, когда Марк возился с мотором, я подсела рядом.

— Протяни руку.

— Зачем?

— Протяни, говорю.

Он протянул. Я застегнула браслет на его запястье. Кожа села плотно — я угадала с размером. Марк смотрел на браслет, потом на меня, потом снова на браслет.

— Это взамен старого, — сказала я. — Твой порвался две недели назад. Я заметила.

— Ты заметила? — он поднял бровь.

— Я много чего замечаю, — ответила я. — Ты не снимал его полтора года, потому что мать подарила. А теперь порвался. Носи этот.