Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 13)

Девушка что-то крикнула, парень ответил, и их голоса разнеслись по набережной. Мужчина ускорил шаг. Ему не нравился этот район — вечно какие-то странные типы, громкие разговоры, музыка из кофейни, которая работала ночью. Кто вообще ходит в кофейни ночью? Только те, кому нечего терять.

Он свернул за угол и потерял их из виду. И сразу забыл. Потому что в его жизни были важнее дела: отчёт, совещание, ужин с женой, которую он не любил, но терпел. Он не знал, что в этот самый момент два подростка — синеволосая девушка с опухшими глазами и мрачный парень с драконом на шее — только что перевернули свои жизни, и этот поворот он бы не заметил, даже если бы стоял в двух шагах.

Мужчина зашёл в офис, кивнул секретарше. За окном всё так же моросил дождь. А где-то за углом, у неработающего фонтана, на мокром асфальте лежала пустая банка из-под яблочного сока, которую никто не поднял.

Глава 9. Мать находит школьный дневник.

Я не специально. Честно. Я просто забежала на кухню, схватила яблоко, школу, кроссовки. А школьный дневник выпал из рюкзака — тот самый, с твёрдой обложкой, где учителя пишут замечания красной пастой. Я не заметила. Убежала. Хлопнула дверью. А дневник остался лежать на обеденном столе, рядом с маминой чашкой, на которой написано «Лучшая мама».

Когда я вернулась — после школы, после «Чердака», после того как Марк впервые меня поцеловал — мать сидела на кухне и сжимала этот дневник в руках. Её пальцы были белыми, костяшки выступали буграми. Я сразу поняла: всё.

— Садись, — сказала она. Голос — не крик, не шёпот. Что-то среднее, металлическое.

Я села. Напротив, через стол. Между нами лежал раскрытый дневник. Я увидела свои оценки. Двойка по алгебре — за самостоятельную, которую я списала у соседа, но он сам ничего не знал. Тройка по физике. Восемь пропусков за месяц — три по болезни, пять «без уважительной причины», как выразилась классная руководительница.

— Восемь прогулов, — сказала мать. — Восемь, Даша. Ты хочешь остаться на второй год? Хочешь, чтобы все узнали, что дочь Елены Штейн — бездарная троечница, которая шляется неизвестно где?

— Я не шляюсь, — ответила я. — Я работаю.

— Работаешь? — мать засмеялась. Нервно, с истерическими нотками. — Ты работаешь в этой... кофейне? У этого татуированного? Ты превращаешься в уличную девку, Даша! Я запрещаю тебе выходить из дома. До конца четверти сидишь в своей комнате. Поняла?

— Нет, — сказала я.

— Что значит «нет»?

— Я не буду сидеть в комнате. У меня есть работа, друзья, экзамены. Ты не можешь меня запереть.

— Могу, — мать встала. — Я твоя мать. И пока ты живёшь под моей крышей, ты будешь делать то, что я говорю.

Я тоже встала. Мы смотрели друг на друга — две женщины с одинаково упрямыми подбородками. Мать поправила шпильку. Я сжала кулаки.

— Я ухожу, — сказала я.

— Куда?

— Не важно.

Я развернулась и пошла в ванную. Заперлась на щеколду. Мать колотила в дверь, кричала что-то про позор и неблагодарность. Я достала телефон, открыла мессенджер, нашла Марка.

«Я в плену», — написала я.

Через минуту он ответил: «Где ты?»

«Дома. В ванной. Мать заперла квартиру. Я не могу выйти».

«Я приеду. Какое окно?»

«Второй этаж. Со двора. Будь осторожен — под окнами розы».

Он не ответил. Я знала, что он уже в пути.

Через час я услышала звук камешков, стучащих в стекло. Тук-тук-тук. Ритмично, настойчиво. Я открыла окно. Внизу стоял Марк — в своей чёрной футболке, с драконом на шее. Он смотрел вверх и жестами показывал: «Прыгай».

— Там кусты! — крикнула я шёпотом.

— Не бойся! Я поймаю!

Я никогда не прыгала со второго этажа. Но в тот момент мне было всё равно. Я перекинула ногу через подоконник, повисла на руках, разжала пальцы. Полет длился вечность. Приземление было жёстким — коленка встретилась с бордюром, и по ноге разлилась острая боль. Я зашипела, но не закричала. Марк подхватил меня под локоть.

— Цела?

— Коленка разбита.

— Да, есть такое, — он осмотрел. — Терпимо.

Он не спросил, куда мы идём. Просто повёл меня за руку — через дворы, через дорогу, под арку. Я знала этот путь. К его студии. К нашему месту.

Мы шли молча. Коленка болела. В голове шумело — от недосыпа, от скандала, от поцелуя, который до сих пор не уложился в голове. Марк открыл дверь, впустил меня внутрь, запер замок.

— Ложись, — сказал он. — Я на диване.

— Не надо. Вместе.

Он посмотрел на меня с сомнением. Но я уже легла на его узкую кровать — придвинулась к стене, оставив место. Марк помедлил, потом лёг рядом. На спину, руки вдоль тела. Как солдатик.

Я закрыла глаза и почувствовала, как он осторожно, боясь дышать, придвинулся ближе. Тепло его плеча. Запах кофе.

Утром я проснулась с головной болью. Первой в жизни. Настоящей — давящей, пульсирующей в висках. Марка рядом не было — он ушёл на смену.

Я выпила таблетку от головной боли. Посмотрела в телефон — тридцать пропущенных от матери. И одно сообщение: «Ты пожалеешь».

Я сбросила все. Потом открыла дневник — на телефоне, в «Заметках» — и написала:

«Мама позвонила 30 раз. Я сбросила. Я больше не боюсь. Но что-то внутри всё равно болит».

Я не знала, что это — «что-то». Совесть? Обида? Глупая детская надежда, что мама вдруг изменится, снимет шпильки и спросит: «Дочка, у тебя всё хорошо?» Но я знала: этого не случится. И от этого болела голова.

* * *

Елена стояла у пустого окна на втором этаже и смотрела вниз. Кусты были поломаны. На бордюре осталась свежая царапина и несколько капель — то ли сока, то ли крови. Она не стала проверять.

— Ушла, — сказала она вслух. — Ушла к нему.

Елена знала, кто этот «он». Татуированный бариста из той кофейни, которую Даша называла «работа». Елена не была глупой. Она видела, как дочь меняется — становится дерзкой, независимой, чужой. И этот парень — причина.

Она села на подоконник, обхватила колени. В доме было тихо. Вадим уехал в командировку, домработница мыла полы в дальней комнате и делала вид, что ничего не слышит.

— Что я сделала не так? — спросила Елена у пустоты.

Ответа не было. Она взяла телефон, набрала номер Даши — тридцать первый раз. Гудки. Голосовая почта.

— Даша, — сказала Елена. — Пожалуйста, вернись. Я не буду ругаться. Я просто... я боюсь за тебя.

Она повесила трубку. И заплакала — впервые за много лет. Не красиво, как в кино, а по-настоящему, с хлюпаньем и соплями, с размазанной тушью, которая потекла по щекам. Она сидела на подоконнике, сжимая телефон, и чувствовала, как рушится её идеальный мир. Тот самый, который она строила двадцать лет. А Даша, её дочь, просто взяла и выпрыгнула из окна. Буквально.

«Яблоко от яблони», — подумала Елена. И ничего не могла с этим поделать.

***

Я вернулась домой через два дня. Сама. Марк не отговаривал, но смотрел так, будто провожал на войну. «Позвони, если что», — сказал он. Я кивнула и ушла. Ключ всё ещё был при мне — мать не успела поменять замки.

В прихожей пахло лекарствами и вчерашним ужином. Тётя Люба, увидев меня, всхлипнула, перекрестилась и убежала на кухню — то ли чай греть, то ли плакать наедине. Я прошла в гостиную.

Мать сидела в кресле у окна. Не в том, где она обычно листала инстаграм, — в старом, продавленном, которое собирались выбросить ещё пять лет назад. Она сжалась в нём комочком, поджав босые ноги. Шпильки выбились — волосы падали на лицо грязными прядями. Под глазами залегли синие круги, как у меня после бессонной ночи. Она не красилась. Я не помнила, когда видела её без макияжа в последний раз. Наверное, никогда.

— Ты пришла, — сказала мать. Голос — чужой, тихий, без металла. — Я думала, ты не вернёшься.

— Вернулась, — ответила я. — Вещи собрать.

— Не надо. Посиди со мной.

Я села на край дивана. Не близко, не далеко. Между нами — как всегда — пропасть, которую я уже не надеялась перепрыгнуть.

Мать заплакала. Не красиво, не с заламыванием рук — просто слёзы потекли из глаз, и она не вытирала. Они капали на халат, на её сжатые пальцы, на подлокотник продавленного кресла.

— Ты хочешь, чтобы я умерла от горя? — спросила она. Не требовала, не кричала. Спрашивала.

Я молчала. Потому что не знала ответа. Я не хотела, чтобы она умерла. Я хотела, чтобы она наконец увидела. Но слова застревали в горле, как те рыбные кости, которые я ненавидела с детства.