Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 12)
Марк не сказал спасибо. Он вообще не умел благодарить словами. Но браслет не снимал две недели. Даже в душе — я проверяла по следам на коже.
Посетительницы-старшеклассницы из соседней школы стали захаживать в «Чердак» чаще обычного. Они заказывали латте с добавками, часами сидели с телефонами и стреляли глазами в сторону Марка. Я делала вид, что не замечаю. Они — что не замечают меня.
Но однажды я услышала:
— Ну и страшная эта девка с синими волосами. Вечно трётся рядом с горячим баристой. Думает, что он на неё посмотрит?
— У неё лицо как у рыбы, — добавила другая.
Я досчитала до десяти. Потом подошла к их столику с тряпкой в руках и сказала:
— Ваш латте будет готов через три минуты. Если не хотите ждать — дверь вон там, «Старбакс» через два квартала. Там и баристы покрасивее, и девушек с синими волосами нет.
Они замолчали. Я вернулась за стойку. Марк стоял ко мне спиной и взбивал пенку. Но я видела, что плечи у него трясутся — он смеялся. Молча, без звука.
— Ты слышал? — спросила я.
— Весь «Чердак» слышал, — ответил он, не оборачиваясь. — Хорошо. Я бы не смог так.
Я пожала плечами. Мне правда было всё равно. Раньше я боялась, что обо мне подумают. Что мать скажет. Что одноклассницы обсудят. Теперь мне было плевать. Я носила синие волосы, пахла кофе и имела пятьсот рублей в день. Этого хватало, чтобы чувствовать себя живой.
Когда я открыла дневник то долго смотрела на первую запись — «План по разрушению репутации семьи». Потом пролистала до сегодняшней даты и напечатала:
«Я больше не хочу разрушать репутацию семьи. Я хочу построить свою. Но дневник пока не брошу — это моя терапия».
И поняла, что это правда.
***
Гена сидел в своём подсобном помещении и перебирал старые пластинки. Руки дрожали — возраст, не болезнь. Но когда он слышал голос девчонки за стойкой, когда она переругивалась с наглыми клиентками, трясунья проходила.
— Хорошая девочка, — сказал он вслух. — Стерва, но хорошая.
Он вспомнил свою первую работу — в ларьке с пластинками на Арбате. Ему было семнадцать, он носил длинные волосы и считал себя революционером. Однажды пришла девушка в синем — не волосы, платье — и сказала: «Поставь "Битлз"». Гена влюбился. Не женился. Но запомнил цвет.
— Что ты там бормочешь? — спросил Марк, заглядывая в подсобку.
— Ничего, — ответил Гена. — Девчонка твоя — молодец.
— Она не моя.
— Пока не твоя. Но браслет на тебе — её работа. Я такие в переходе видел, по триста рублей.
Марк машинально коснулся запястья. Кожа нагрелась под пальцами.
— Не дорос ещё, чтобы дарили, — буркнул он.
Гена усмехнулся. Он знал, что такое молодость — когда боишься назвать вещи своими именами. Он сам когда-то вместо «люблю» говорил «поставлю тебе лучшую пластинку».
— Работай, — сказал Гена. — И за девочкой присматривай. Не дай ей сломаться.
Марк кивнул и вернулся к стойке. Девчонка с синими волосами как раз вытирала столик после ушедших старшеклассниц. Она не обернулась, но он знал, что она чувствует его взгляд.
Они оба делали вид, что всё просто. Но никто из них не верил в эту простоту.
***
Марк закончил ночную смену в шесть утра. Я встретила его у выхода из «Чердака» — не спала всю ночь, учила историю. Ну как учила — перелистывала учебник и пялилась в окно, представляя, как проваливаю экзамен, а мать говорит: «Я же говорила, тупая, как пробка». Я решила, что мне всё равно. Но это было не совсем так.
— Устал? — спросила я.
— Как собака сутулая, — ответил Марк. — Давай в парк. Погода хорошая.
Погода была отвратительная. Серое небо, мелкий дождь, который начинался и прекращался сам по себе, без всякой системы. Но Марк любил такие прогулки — говорил, что после духоты кофейни нужно дышать. Я не спорила.
Мы сели на скамейку у фонтана. Фонтан не работал — сломался ещё в прошлом году, и город не спешил чинить. В дырявой чаше плавали окурки и обрывки газет. Марк отвернулся, чтобы не видеть. Он не выносил мусора там, где раньше была вода.
— Пей, — сказал он, протягивая мне пакет с соком. Яблочный, дешёвый, в такой жестяной банке, которую открывают за колечко. Я отхлебнула. Кисло, но пить можно.
— У тебя завтра экзамен по истории? — спросил Марк.
— Ага.
— Учила?
— Нет, — честно ответила я. — Мне всё равно.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Не осуждал — изучал. Как будто видел насквозь, понимал, что «всё равно» — это просто слова, за которыми прячется страх. Но я не собиралась признаваться.
Мы сидели молча. По набережной пробежала какая-то женщина с зонтом — зелёным, ярким, похожим на мой прошлый цвет волос. Я проводила её глазами и вдруг спросила:
— Почему ты меня до сих пор не поцеловал?
Марк замер. Прямо на полуслове, которого не сказал. Его пальцы, сжимающие банку с соком, побелели.
— Что? — переспросил он.
— Ты слышал, — ответила я. — Мы общаемся столько времени. Ты меня спас, впустил в свою квартиру, научил варить кофе. Ты даже браслет носишь, который я подарила. А поцеловать — не целуешь.
Марк молчал минуту. Наверное, целую вечность. Я слышала, как бьётся моё сердце — гулко, как отбойный молоток. Он повернулся ко мне, и его серые глаза с красными прожилками — он правда устал — посмотрели прямо в мои.
— Потому что ты не готова, — сказал он. — Ты цепляешься за меня как за спасательный круг, а не как за человека. Я для тебя — убежище, а не парень.
Я вскочила. Банка с соком упала на асфальт, покатилась, обрызгав мои джинсы.
— Ты ничего не понимаешь! — закричала я. — Думаешь, ты такой умный, да? Убежище! А что, если я просто... если мне...
Я не могла подобрать слов. В голове шумело. Я злилась на него, на себя, на этот дурацкий неработающий фонтан, на утро, которое наступило слишком рано. И вдруг Марк встал, схватил меня за руку — грубо, больно, не спрашивая — и притянул к себе.
Он поцеловал меня.
Не нежно, не романтично, как в фильмах, где герои целуются под дождём, и их волосы красиво слипаются. Нет. Он поцеловал меня грубо, неумело, так, что я стукнулась носом о его скулу. Вкус — яблочный сок и кофе. Губы — сухие, потрескавшиеся. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
У меня закружилась голова. Я не знала, от поцелуя или от недосыпа.
Он отстранился первым. Отпустил мою руку, сделал шаг назад. Посмотрел на меня — как тогда, в первый раз, когда я вылила кофе на стойку. С вызовом и напряжением.
— Теперь ты готова? — спросил он.
Я стояла, не в силах вытереть мокрые щёки — то ли дождь, то ли слёзы. Язык не слушался. Но я нашла слова:
— Не знаю. Но, кажется, нет пути назад.
Мы стояли друг напротив друга, как два боксёра после раунда. Фонтан молчал. Город просыпался. Где-то закаркала ворона.
Марк поднял банку с соком — она уже почти опустела — и допил остатки.
— Пошли, — сказал он. — Провожу до метро. У тебя экзамен через три часа. Нужно хоть что-то повторить.
Я кивнула. Мы пошли рядом, не касаясь. Но наши пальцы иногда встречались, и я не отодвигалась. И он тоже.
***
Мужчина лет сорока в сером плаще спешил на работу. Он ненавидел утро — серое, мокрое, с противным ветром, который задувал за шиворот. Он уже почти проскочил скамейку у фонтана, когда заметил двух подростков. Девушка с ярко-синими волосами и парень в чёрной футболке с татуировкой на шее. Они только что поцеловались — мужчина невольно замедлил шаг, наблюдая краем глаза.
«Молодёжь», — подумал он с брезгливостью. При нём такого не было. В его годы он решал уравнения и думал о поступлении, а не целовался с сомнительными личностями у загаженного фонтана.