Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 2)

Таксист включил радио. Там играла песня про любовь.

* * *

Домой я возвращалась медленно. Не хотелось. Солнце уже клонилось к закату, дворовые бабки показывали на меня пальцами — я им кивнула и помахала. Одна, самая старая, перекрестилась дважды. Я решила считать это благословением.

Лифт не работал. Поднималась пешком на восьмой. С каждым этажом в груди нарастала тяжесть — не физическая, а та, от которой хочется развернуться и уехать на электричке куда-нибудь в Симферополь. Но денег было шестьсот рублей в кармане джинсов.

На площадке седьмого этажа я услышала голос матери. Она кричала в трубку кому-то: «Я не знаю, что с ней делать! Она больна!» — потом осеклась, увидела мою тень за матовым стеклом входной двери.

Я открыла ключом. Мать стояла в прихожей в халате — не в домашнем, а в том, шёлковом, для «выхода в люди», потому что даже дома она должна была выглядеть как с обложки. Шпильки, макияж, даже брови накрашены. Она будто готовилась к допросу.

— Ты больна? — спросила она.

Голос дрожал. Я заметила, что её глаза красные — она плакала. Моя мать, которая не плакала даже на похоронах собственной матери, рыдала в кухонное полотенце полчаса назад. Следы остались.

— Привет, мам, — сказала я. — Красивые у тебя волосы. Не то что у меня.

— Катя позвонила! — закричала она. — Ты опозорила меня перед всей её семьёй! Ты сказала... ты сказала про Вадима! Это неправда!

— Правда, — ответила я. — Или ты сама не знаешь? Вадим спит с Ириной из бухгалтерии. Второй год уже. Ты бы заметила, если бы не залипала в инстаграме по двадцать часов.

Мать замерла. Как статуя на постаменте. Шпильки сидели криво, одна выбилась. Она не поправляла — впервые за много лет.

— Замолчи, — сказала она шёпотом. — Замолчи сейчас же.

— Я только начала, — ответила я.

Она замахнулась. Я не отшатнулась. Рука опустилась, не долетев до моего лица сантиметров пять. Она не ударила. Не смогла. Или не решилась.

— Посмотри на себя, — выдохнула мать, глядя на мои волосы. — Ты похожа на... на...

— На то, что ты вырастила, — закончила я. — Спокойной ночи.

Я зашла в свою розовую спальню и захлопнула дверь. Слышала, как мать всхлипнула в прихожей. Потом зашлёпала тапками к себе. Домработницы не было — тётя Люба ушла сразу после того, как перекрестилась на мою зелёную голову.

Я села за ноутбук. Открыла «Заметки». Набрала:

«Пункт 1 выполнен. Мама плакала. Странно, мне не стыдно».

И нажала сохранить.

Глава 2. Знакомство с отбросом.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что сделала что-то правильное. Не хорошее — нет. Правильное. Как будто нажала на кнопку сброса, и теперь система перезагружалась с ошибками, но хотя бы не висла намертво.

Мои зелёные волосы высохли и превратились в нечто среднее между болотной тиной и прошлогодней петрушкой. Я долго вглядывалась в зеркало, пытаясь убедить себя, что это стильно. Не убедила. Но смывать не стала.

Мать уже ушла. На тумбочке — новая записка: «Придёшь домой с такой головой — не пущу». Я её порвала и выбросила в унитаз. Бумага размокла и поплыла по кругу, как все мои претензии к жизни.

Мне нужно было выпить кофе. Не тот растворимый, который мать держала для гостей в жестяной банке с надписью «Egoiste», а настоящий. С пенкой. С запахом. В месте, где меня не знают и где я могу покрасоваться с моей зелёной шевелюрой.

Я набрала в телефоне «кофейня рядом» и выбрала первую, где не было знакомых названий. «Чердак». Звучало достаточно депрессивно для моего настроения.

* * *

«Чердак» оказался в полуподвале. Снаружи — облупившаяся вывеска и ступеньки вниз. Внутри — убого, но с претензией: бетонные стены, лампочки на проводах, мешки с зёрнами вместо кресел. Пахло кофе, потом и почему-то псиной. Зато народу почти не было — только один мужик с ноутбуком в углу и девушка, которая рисовала в блокноте.

И бармен.

Он стоял за стойкой и протирал чашку. Лет двадцать, может, двадцать один. Мрачный, как туча перед градом. Под левым глазом красовался синяк — свежий, с желтизной по краям. Из-под чёрной футболки с вырезом выползала татуировка: чешуя, крыло, пасть — дракон, обвивающий шею и уползающий за шиворот, будто пытался задушить хозяина прямо на рабочем месте.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь звучать громко и нахально. — Мне самый дорогой кофе.

— Садитесь, — ответил он. Голос низкий, безэмоциональныый, как у робота-пылесоса.

Я ждала, что он спросит, какой именно — латте, капучино, раф. Но он молча повернулся к кофемашине. Обе его руки оказались в татуировках — до костяшек. Я почувствовала себя робкой мышкой и тут же разозлилась на себя.

Через минуту он поставил передо мной чёрную кружку. Внутри плескался американо — без молока, без сахара, без пенки, без всего, что я люблю.

— А где... — начала я.

— Американо, — перебил он. — Самый дорогой у нас — за шестьсот рублей. Пей.

Я хотела возмутиться, но он вдруг посмотрел на мою голову. В упор. Как смотрит ветеринар на больную кошку, оценивая, стоит ли лечить или усыпить.

— Зелёный тебе не идёт, — сказал он спокойно. — И мамкину карточку не свети.

— Что?!

— Видно, что карта чужая. Платишь не глядя, сумму не спросила. А волосы... — он пожал плечом. — Перекрасили в переходе? Аммиаком воняет за метр.

Я закипела. Не от обиды — от бешенства. Я пришла сюда, чтобы выглядеть плохой. Опасной. «Той самой девочкой, с которой лучше не связываться». А этот татуированный... этот дракон на шее... просто раскусил меня за тридцать секунд и выложил правду на стойку, как дохлую рыбу.

— Ты кто вообще такой, чтобы...

— Бариста, — ответил он. — Тебе не сюда. Иди в «Кофе Хаус» на Цветном. Там твои — с планшетами и собачками в сумках.

Я молча схватила кружку. Секунду смотрела в его спокойные, серые, совершенно равнодушные глаза. Потом медленно, с чувством глубокого удовлетворения, перевернула кружку над стойкой.

Чёрная жижа растеклась по дереву, закапала на пол, на его фартук, на мешки с зёрнами.

— Ой, простите, — сказала я ледяным тоном. — Рука дрогнула.

Он не шевельнулся. Даже бровью не повёл. Только посмотрел на лужу, потом на меня и сказал:

— Выход там. Тряпку за собой не забудь — у нас полы мыть некому.

Я вылетела на улицу, хлопнув дверью так, что звякнуло стекло. На улице было тепло и пахло шаурмой. Я стояла у перил и пыталась отдышаться. Грудь ходила ходуном, в голове стучало — не от кофе, которого я не выпила, а от злости.

Почему этот наглый... этот отброс с татуировкой... сказал именно то, что я меньше всего хотела слышать? Я же старалась! Я же хотела быть другой!

А он просто взял и назвал меня ребёнком с маминой карточкой.

И ведь прав.

Вечером, дома, я открыла ноутбук, залезла в «Заметки» и после долгого колебания напечатала:

«Есть тип, который бесит меня больше мамы».

И нажала сохранить.

* * *

Марк вытирал стойку. Бумажные полотенца уходили пачкой — кофе въелся в трещины на старом дереве. Он не спешил. В кофейне всё равно никого не было: художница ушла, мужик с ноутбуком тоже. Можно было закрываться пораньше, но хозяин Гена сказал работать до восьми, и Марк работал до восьми.

— Соплячка, — сказал он вслух. Эхо в пустом зале повторило и съело.

Зелёные волосы. Детское лицо. Карта, которой она размахивала, как флагом на параде. Таких он видел каждый месяц — девочки из хороших семей, которые вдруг решают, что бунт — это причёска и самый дорогой кофе. Они не знают, что бунт — это когда ты ночуешь на вокзале, потому что дома били. Или когда украл еду в магазине, потому что три дня не ел.

Марк знал. Он провёл рукой по своему лицу — синяк отозвался тупой болью. Не в этот раз. В этот раз синяк поставил не отец — отец сидел. Просто пьяный сосед не поделил лестничную площадку. Марк дал сдачи. Сосед — тоже.

— Ладно, — сказал он себе.

Он снял фартук, повесил на крючок, пересчитал выручку. Три тысячи двести рублей. За день. Не густо. Гена будет ругаться.

Но Марк не умел делать вид, что ему нужны эти снобы с латте и макбуками. Он варил кофе так, как любил сам — чёрный, горький, без соплей. А если кому не нравилось — пожалуйста, дверь открыта.

Он вспомнил зелёную девчонку. Как она перевернула кружку. Как дрожали её пальцы — не от злости, от обиды.