Мира Рай – Дневник начинающей стервы (страница 1)
Мира Рай
Дневник начинающей стервы
Глава 1. Идеальная клетка.
Я открыла глаза и сразу пожалела об этом.
Надо мной нависал балдахин из белого кружева — как саван для ещё не умершей принцессы. Розовые стены. Розовые шторы. Розовое покрывало, под которым я спала, точно мумия в мавзолее кукольной красоты. В горле пересохло от этой стерильной сладости. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: если бы этот интерьер был человеком, я бы задушила его подушкой. Аккуратной, белоснежной, с вышитыми незабудками.
Мать, конечно, уже ушла. На тумбочке лежал листок — вырванный из блокнота для эскизов, с её фирменным почерком, отточенным до каллиграфического совершенства. Список.
«Дорогая, сегодня: 1) французский — параграф 12, выучить слова. 2) маникюр в 15:00, я записала. 3) не позорь фамилию».
Пункт три она вписывала каждый день. Можно было бы подумать, что фамилия у нас княжеская или хотя бы депутатская. Нет. Фамилия как фамилия. Просто мать помешана на том, чтобы все вокруг считали нас идеальными.
Я села на кровати. Розовое кружево больно царапнуло щеку. Напротив, на стене, висело зеркало в резной раме — тоже белой, потому что чёрную мать не пропустила бы даже в прихожую. В зеркале отражалась девушка с опухшим после сна лицом и спутанными русыми волосами. Мои глаза казались чужими. Уставшими. Хотя за что уставать семнадцатилетней дуре, у которой всё есть?
Я подошла к окну. За стеклом — обычный двор спального района. Дети в песочнице, бабки на лавочке, мужик в трениках выгуливает таксу. Никто не знает, что в квартире на восьмом этаже живёт девочка в розовом склепе, которая уже четвёртый год мечтает поджечь свой балдахин.
Но поджигать я пока не собиралась. Я собиралась действовать медоеннее.
— Так, — сказала я пустой комнате.
Старый ноутбук загружался долго, как пенсионер на утренней гимнастике. Я дождалась, открыла «Заметки» и создала новый файл. Долго думала над названием. «Дневник» — слишком скучно. «Мои страдания» — по-детски. В итоге напечатала:
«План по разрушению репутации семьи. Версия 1.0».
Никто его не найдёт. Ноутбук мой, пароль мать не знает, а если и узнает — не взломает. Она в компьютерах не сильнее дворового кота в арифметике.
Пальцы зависли над клавиатурой.
За окном такса заливисто гавкнула на велосипедиста.
Я глубоко вздохнула и написала первое предложение своей новой жизни:
«Сегодня я накрашусь как шлюха и пойду в торговый центр. Мама будет в ярости».
* * *
Елена Валентиновна стояла перед зеркалом в своей фотостудии и поправляла шпильку. Третью за утро. Волосы не слушались, как и семнадцатилетняя дочь.
— Идеальная женщина, — пробормотала она, глядя на своё отражение.
В студию заглянул Вадим — высокий, холёный, с дорогими часами на запястье.
— Уехала твоя? — спросил он в пространство.
— В школу. Сказала, что после уроков к подруге.
Вадим хмыкнул. Елена знала этот хмык — снисходительный, чуть насмешливый. Раньше он её заводил. Теперь — раздражал. Но она всё так же поправляла шпильки и улыбалась. Потому что идеальные женщины не раздражаются на мужей.
— Кстати, — Вадим достал телефон, — твоя Даша вчера в интернете лайкнула какую-то панк-группу. Неприлично.
— Она просто подросток, — Елена вздохнула. — Перерастёт.
— Следи за ней, — сказал Вадим и вышел, не закрыв за собой дверь.
Елена осталась одна. Посмотрела на своё отражение. Шпилька сидела криво. Она её переставила. Улыбнулась. И пошла встречать клиентку с кривыми ресницами и непомерным самомнением.
О дочери она старалась не думать. Потому что, если начинала думать, в груди появлялась противная ноющая пустота. За семнадцать лет Елена не выучила ни одного урока материнства. Она освоила только три правила: не кричать, не жаловаться, не выглядеть плохой. Остальное приходилось врать.
А врать она умела. Как и поправлять шпильки.
***
Тюбик с краской я купила в переходе у метро. Рядом торговали носками с Чебурашкой и поддельными айфонами. Продавец — узкоглазый парень с прыщом на носу — долго вглядывался в этикетку, потом сказал: «Зелёный. Только он, не как на картинке будет. Темнее».
— Мне пофиг, — ответила я и отдала четыреста рублей.
Дома я заперлась в ванной. Мать была на работе, отчим — неизвестно где, наша домработница тётя Люба драила кухню и делала вид, что её не интересует, зачем я заперлась. Я размазала краску по волосам прямо пальцами. Пахло это дерьмо аммиаком и почему-то огурцами.
Ждала сорок минут. Смыла.
В зеркале на меня смотрела лягушка. Болотный, мерзкий, тусклый оттенок — как слизь из стоячего пруда, если её выжать и нанести на голову. Не ярко-зелёный, не салатовый, а какой-то дохло-зеленоватый, под цвет осенней простуды.
— Шикарно, — сказала я своему отражению.
Вошла тётя Люба без стука, увидела, перекрестилась и вышла. Я даже обижаться не стала. Во-первых, она права. Во-вторых, не её голове с такой причёской сидеть.
Я натянула джинсы с дырами на коленях, футболку с надписью «Nobody cares», что идеально описывало мою философию на тот момент, собрала мокрую зелень в пучок и вышла в город.
«Мега» встретила меня кондиционированным холодом и запахом попкорна. Я прошла мимо Zara, мимо H&M, мимо очередной кофейни с безвкусными капкейками. В зеркальных витринах мелькало моё отражение — зелёная, злая, с торчащими из пучка мокрыми прядями. Ни одна нормальная мать не обрадовалась бы такой дочери.
Моя — тем более.
Я зашла в ту самую кофейню, где мать обычно встречалась с её подругой, матерью Кати. И Катя там сидела. За столиком у окна. Попивала раф и листала ленту в айфоне последней модели.
Катя была из тех девушек, у которых всё стерильно: брови, ногти, ресницы, даже выражение лица — «я выше тебя, но слишком воспитана, чтобы это показывать». Училась со мной в одном классе, но мы не общались. Её мама дружила с моей. Это автоматически означало, что мы должны были дружить по наследству. Катя считала иначе. И я была только за.
Я подошла к её столику, положила руки на пластиковую столешницу и наклонилась так, чтобы она разглядела мою новую причёску в деталях.
— Привет, — сказала я.
Катя подняла глаза. Посмотрела на мои волосы. Фыркнула. Буквально — как кошка, которая понюхала что-то протухшее.
— Ты с ума сошла? — спросила она тихо, чтобы не услышали соседи.
— Сошла, — согласилась я. — А ты знала, что мамин муж спит со своей секретаршей? Идеальный брак, да?
Сказала я это громко. На всю кофейню. Даже бариста за стойкой обернулся.
Катя побелела. Её руки задрожали. Она схватила телефон, подхватила сумку и выбежала, не допив раф. Её стул упал, и никто не поднял.
Я села на её место и допила её раф. На вкус — мерзкая подслащённая вода, но пить было можно. За окном Катя садилась в такси и что-то быстро печатала. Звонила маме, конечно. Или моей.
Мне было всё равно.
Я сидела в кофейне ещё минут двадцать. Без денег. Без желания что-либо делать. С мокрой зелёной башкой и чувством, что я только что переступила какую-то черту.
Не ту, за которой свобода. А ту, после которой возврата нет.
***
Катя Зорина сидела в такси и трясущимися пальцами набирала сообщение матери. Экран телефона прыгал перед глазами — от злости, от обиды, от унижения. При ней, при всех! Эта зелёная дура опозорила её перед всей кофейней.
«Мама, Даша сказала, что дядя Вадим спит с секретаршей, это правда?»
Отправила. Три точки загорелись. Потом погасли. Потом снова загорелись.
Ответ пришёл не сразу:
«Не смей больше общаться с этой девочкой. Я позвоню Елене».
Катя выдохнула. Не общаться — с удовольствием. Она и так терпела эту странную, вечно молчаливую Дашу только ради маминых посиделок. Теперь можно забыть.
Но внутри остался неприятный холодок. Потому что Катя знала: Ирина из бухгалтерии на прошлой неделе ездила с дядей Вадимом на какой-то корпоратив в Подмосковье. Мама тогда сказала: «Рабочие моменты». А теперь...
Катя тряхнула головой. Не её дело. Не её проблемы. Пусть Елена сама разбирается со своей сумасшедшей дочкой.