Mira Le – Арабская ночь (страница 4)

Машина едет по медине так, как будто переулки специально для неё раздвигаются.

Я смотрю в окно. Считаю повороты — теряю счёт на четырнадцатом. Стены такие близкие, что иногда я вижу детали: выщербленная штукатурка, след граффити, закрытое ставнями окно с горшком герани. Герань оранжевая. Это я запомнила.

Зайд едет впереди. Другая машина. Я в этой — одна, если не считать водителя, который за всю дорогу не проронил ни слова. Я проверяла, заперты ли двери. Заперты. Я не стала дёргать ручку повторно. Методичность, выбирающая правильный объект.

Условия он изложил коротко. В три часа ночи, пока азан ещё только начинался за стенами. Я буду жить в риаде. Передвигаться — только в сопровождении. Телефон вернут, но звонки — на усмотрение. Срок — открытый, это единственное, на что я не смогла продавить точное число. Он сказал: обстоятельства. Я сказала: это не слово. Он сказал: тем не менее.

Я записала условия на салфетке. Дюбуа смотрел на это с выражением человека, который наблюдает за чем-то необъяснимым и в целом безвредным. Зайд не смотрел никак.

Салфетку я до сих пор держу в кулаке.

* * *

Риад открывается не снаружи — снаружи нет ничего. Глухая стена, деревянные ворота с медными накладками, номера нет. Если не знать — пройдёшь мимо и не поймёшь.

Я считаю ступени. Три вниз, потом арка — низкая, наклоняю голову, — и потом свет меняется.

Двор.

Я остановилась. Не потому что хотела — ноги просто остановились, и я с этим ничего не сделала.

Апельсиновые деревья. Четыре штуки, по углам двора, и они цветут — в мае, ночью, белые цветы в темноте, и запах такой, что у меня перехватывает дыхание. Посередине — бассейн, узкий, длинный, и в нём отражается небо, которое уже начинает светлеть. Пол — зеллидж, синий и белый и терракотовый, ровный, как будто выложен вчера. Стены — штукатурка цвета сливок, и резьба по гипсу, и арки, и везде — детали, детали, детали, каждая продуманная, каждая на месте.

Красиво.

Я ненавижу это слово применительно к этому месту. Оно — неправильное, оно создаёт неправильное ощущение, как будто я здесь туристом, как будто я могу оценить архитектуру и уйти. Я не могу уйти. Именно поэтому красота — это издевательство. Решётки я бы поняла. К решёткам у меня была бы правильная реакция.

Апельсиновые деревья не дают правильной реакции.

— Ваша комната — второй этаж, — говорит Зайд у меня за спиной. — Фарида покажет.

Я оборачиваюсь. Он стоит в арке — тёмный на светлеющем небе, — и не смотрит на меня, смотрит куда-то в сторону двора. Как будто проверяет что-то своё, не связанное со мной.

— Фарида — это кто.

— Экономка.

— А.

Я снова смотрю на деревья. Одно из них — ближайшее ко мне — тянет ветку над бассейном, и в воде — белое размытое пятно, цветок или отражение луны, я не разбираю.

— Это специально? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Что красиво.

Долгая пауза.

— Это мой дом, — говорит он.

Не ответ. Но я записываю.

* * *

Фарида — невысокая, в тёмном платье, волосы убраны. Возраст — трудно сказать, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, лицо закрытое, не враждебное, просто — закрытое. Она ведёт меня по лестнице — я считаю, одиннадцать ступеней — по галерее второго этажа, мимо двух закрытых дверей.

Комната — в конце.

Большая. Кровать с балдахином, сундук у стены, окно с деревянными ставнями. Я сразу иду к окну — смотрю: внутренний двор, апельсиновые деревья снизу, и выхода отсюда нет, только вниз, и внизу наверняка кто-то есть.

Наверняка.

На столике у кровати — стакан воды. Мята. Я не просила.

— Завтрак в восемь, — говорит Фарида по-французски. Чисто, без акцента. — Если вам что-то нужно ночью — вот шнур. — Она показывает на стену, рядом с кроватью. — Я приду.

— Спасибо, — говорю я. Автоматически.

Она уходит. Я слышу, как закрывается дверь. Проверяю — не заперта. Открываю, смотрю в галерею. Пусто. Закрываю снова.

Сажусь на кровать.

Встаю.

Иду к окну.

Снизу — двор, апельсины, бассейн. Тихо. Светает. Небо из чёрного становится тёмно-синим, потом — чуть светлее. Я смотрю на это и думаю, что в Петербурге сейчас четыре утра и моя кровать — там, небольшая, с не очень ровным матрасом, — она там и стоит, и никуда не делась, и плита, скорее всего, выключена, я почти всегда проверяю.

Почти.

* * *

Я не сплю.

Это не страх — страх был бы понятнее. Это что-то другое: мозг работает, перебирает варианты, открывает карточку за карточкой и в каждой — тупик. Посольство. Хорошо, где? Я знаю, что французское посольство в Рабате, не в Марракеше. Российское — тоже. Полиция. Хорошо, и что я скажу — меня привезли в красивый риад и не заперли дверь? Я вдруг вспоминаю, что не предупредила Катю, что уезжаю в другое место. Катя — подруга, мы договорились написать в четверг. Сегодня, кажется, среда. Или уже четверг. Дюбуа — это его человек или нет? Я не понимаю иерархию. Я не понимаю ничего.

Я открываю ставни — осторожно, в щель. Двор пустой. Один из людей Зайда сидит у ворот, я вижу его силуэт, он не двигается. Курит. Запах поднимается до второго этажа.

Сигаретный дым.

Я закрываю ставни.

Папа уходил по утрам — мама ещё спала, я не спала, я всегда слышала, как хлопает дверь. Потом запах дыма оставался в подъезде ещё часа два. Я проходила мимо и думала: вот, значит, как это.

Я сижу на подоконнике и думаю о том, что мне двадцать семь лет и у меня профессиональный арабский и два клиента, которые ждут перевод к пятнице, и я нахожусь в чужом риаде в Марракеше, и ничего из этого не складывается в предложение с понятной грамматикой.

Переводчик. Всю жизнь — переводчик. Посредник между языками, между смыслами. Никогда — между собой и вот этим.

Апельсин с ближайшего дерева падает в бассейн. Тихо, почти без звука.

Я смотрю на расходящиеся круги и думаю: надо спать. Надо быть в форме. Надо думать ясно.

Думать ясно сейчас совершенно невозможно.

* * *

Утром — запах.

Апельсины и влажный камень и что-то пряное, кофе, может быть, или специи. Я просыпаюсь и несколько секунд не понимаю где. Матрас — хороший, лучше, чем дома, это неприятное открытие. Балдахин над головой. Светло.

Потом — всё.

Я встаю. Умываюсь — ванная примыкает к комнате, маленькая, зеллидж и медь, даже здесь всё продуманно. Смотрю в зеркало. Выгляжу нормально, это тоже неприятное открытие — ожидала бы чего-то другого. Синяков под глазами нет, лицо ровное. Как будто я просто плохо спала, а не —

Ну.

Восемь ровно я выхожу. Принципиально ровно в восемь, не в восемь пять и не в восемь минус пять. Я установила правило сама — оно работает как якорь. Хоть что-то, что я контролирую.

Двор внизу — солнечный, апельсины отбрасывают тень, в бассейне стоит поднос с завтраком у маленького столика. Фарида выходит из арки с кофейником.

Я считаю ступени сверху вниз. Одиннадцать.

Сажусь. Смотрю на поднос: хлеб, мёд, масло, что-то похожее на омлет с травами. Маленькие тарелочки с вещами, которых я не знаю. Всё красиво расставлено, всё на своём месте.

— Вы не ели ночью, — говорит Фарида. Она разливает кофе. — Нужно есть.

— Спасибо. — Я беру чашку. — Он здесь?