Mira Le – Арабская ночь (страница 3)
Почему не закричала — комната полная людей, кто-то бы помог, должны были помочь. Почему не бросилась к двери — восемь человек, да, но я быстрая, я всегда была быстрая. Почему вообще сидела и разговаривала с ним, как будто это нормально, как будто это переговоры, а не —
Не знаю как это называется. Несвобода. Присвоение. Что-то, для чего в современном языке нет точного слова, потому что предполагается, что этого больше не бывает.
Бывает.
— Как вас зовут? — спрашиваю я.
Долгая пауза. Он смотрит на меня — изучающе, как будто взвешивает, стоит ли отвечать на такой простой вопрос.
— Зайд, — говорит он наконец.
— Зайд, — повторяю я. Слово на языке незнакомое, твёрдое, короткое. — Вы понимаете, что это невозможно.
— Многое из того, что происходит, — говорит он, — люди называют невозможным. Это не делает это менее реальным.
— Я уйду.
— Попробуйте.
Не угроза. Констатация. Как будто он уже знает, что я попробую, и уже знает, что будет дальше.
Я встаю.
* * *
Я не ухожу.
Не потому что мне не дают — никто не двигается, никто не встаёт, никто не держит. Я делаю три шага к двери и останавливаюсь сама, потому что в коридоре — двое, я вижу их силуэты сквозь щель, и я понимаю, что восемь человек в комнате я посчитала, а людей снаружи — нет, и это была ошибка, это была моя ошибка.
Я возвращаюсь.
Сажусь.
Зайд смотрит на меня. Ничего в лице не меняется.
— Умно, — говорит он.
— Не комплиментируйте меня.
— Хорошо.
Дюбуа что-то говорит человеку в джеллабе — они уходят куда-то в сторону, я слежу краем глаза. Остальные тоже расходятся, разговаривают между собой, комната перестаёт быть комнатой-ловушкой и становится просто комнатой, где люди пьют и разговаривают в три ночи, и это само по себе странно.
— Что значит «принял»? — спрашиваю я наконец. — Конкретно. Что это значит?
Зайд берёт бокал. Ставит обратно, не выпив.
— Это значит, что вы едете со мной.
— Куда.
— В риад. Здесь, в медине.
— На сколько.
Пауза.
— Это обсуждается.
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Между нами — стол, два бокала, восемь миллионов евро чужого долга и то, чему я так и не нашла точного слова.
— Вы не проигрываете, — говорит он вдруг. Тихо. — Вы меняете валюту.
— Это должно было меня успокоить?
— Нет. Это должно было объяснить.
Я смотрю на свои руки. Пальцы — белые. Я сжала их в какой-то момент, не заметила.
— Я могу позвонить в полицию.
— Можете.
Пауза.
— Вы этого не сделаете.
— Почему?
— Потому что телефон у вас взяли ещё при входе. Вы не заметили.
Я проверяю карман. Пусто.
И тут я смеюсь.
Это неправильная реакция, я понимаю это в ту же секунду — он смотрит на меня с чем-то похожим на удивление, первая трещина в этом лице-тексте, — но я ничего не могу с собой сделать. Смех выходит сам, короткий, почти беззвучный, и в нём — всё сразу: ужас, абсурд, злость, и ещё что-то, чему тоже нет слова.
— Что смешного, — говорит он. Не спрашивает.
— Я весь вечер сидела у стены, — говорю я, — потому что так виден выход. Считала людей до двери. Восемь. Очень методично. А телефон не посчитала.
Он смотрит на меня.
— Методичность, — говорит он наконец, — иногда выбирает неправильный объект.
— Это философия или опыт?
Долгая пауза.
— Опыт, — говорит он.
Я вытираю глаза — от смеха выступили слёзы, это физиология, это не я плачу, это просто реакция. Выдыхаю.
— Хорошо, — говорю я. — Допустим.
— Допустим — что?
— Допустим, я еду. — Я складываю руки на столе. Ровно. — Но я хочу знать условия. Точные. Не «это обсуждается». Слова, числа, сроки.
Он смотрит на меня иначе — чуть-чуть, почти незаметно, но я вижу.
— Завтра, — говорит он.
— Сейчас.
Пауза. Длинная.
— Хорошо, — говорит он наконец.
И впервые за весь вечер я думаю, что, может быть — только может быть — я не совсем проиграла. Что я дала себе три минуты и уже нашла что-то, за что можно держаться.
Потом вспоминаю про телефон.
За окном — азан. Уже утро.
И перестаю думать, что не проиграла.